Я не обладаю железной волей адмирала Колчака, неукротимой энергией барона Врангеля, военным гением Гай-Гаевского, но в том тяжелом выборе, который сегодня стоит перед Россией, я – наименьшее из зол. Хотя бы потому, что я твердо намерен не быть злом. И когда я возьму Москву – если я ее возьму, – не будет ни расстрелов, ни виселиц. Я объявлю всероссийскую амнистию, я буду проводить политику национального примирения. Потому что дело вовсе не в Ленине и Троцком. Революцию породила общественная несправедливость. И я ее исправлю. Во всяком случае, честно постараюсь это сделать. Белая Россия – это не безгрешная Россия, но это Россия, в которой белое – это белое, а черное – это черное, и в борьбе первого со вторым власть будет на стороне белого. Вот что такое белая правда.

Фандорин молчал. Доводы Антона Ивановича на него подействовали. Особенно о том, что отказ от действия – тоже выбор. Главнокомандующий вряд ли догадывался, что почти в точности повторил древний дзэнский парадокс: «Недействие равнозначно действию, но действие не равнозначно недействию».

– Я вижу, что вы за человек, – тихо продолжил генерал. – И мне очевидно, что вы не сможете умыть руки, оставив родину погибать, а после гибели еще и гореть в аду. Если же я в вас ошибаюсь… Человек, в отличие от страны, выбирает свой ад сам… Это всё, что я должен был вам сказать. А теперь простите. У меня тяжелое положение на фронте и еще более тяжелое положение в тылу.

Эраст Петрович вышел из салон-вагона бледный. Он очень испугался, что Мона ему этого не простит.

С тем большей охотой Фандорин уцепился за возможность отсрочить неизбежное. Оставалось еще второе из двух дел, о которых он говорил жене. Совсем маленькое.

Вернувшись ночным поездом в Харьков, Эраст Петрович сначала, разумеется, заехал в штаб армии обговорить детали предстоящей поездки, но сразу после этого отправился в Особый отдел.

Романов принял гостя в кабинете, вежливо поинтересовался целью неожиданного визита. Взгляд у капитана был тусклый, лицо осунувшееся.

– Алексей Парисович, вы – красный шпион, – не спросил, а констатировал Фандорин.

Глаза Романова ожили, прищурились.

– Я давно это знаю. Со дня нашего з-знакомства. Помните, как тогда, в лодке, после бегства от красных, вы вытряхивали пустые гильзы из барабана и одна отлетела мне под ноги? Я поднял ее и увидел, что дульце удлиненное. Вы стреляли холостыми патронами, а значит, вся история с побегом – инсценировка. Я решил, что это не мое дело и п-промолчал…

Романов настороженно слушал. Нервы у него были крепкие.

– Когда в приюте случилась диверсия, вы были у меня на подозрении первым, но у вас оказалось алиби: Козловский сообщил, что вас не было в Харькове.