Малому пять едва стукнуло, мелкий совсем. Мужика нашла, вроде нормальный, к детям хорошо отнесся, спасибо ему великодушное, - усмешка сама слетает с губ, стоит чуть сильнее приоткрыть дверцы в прошлое. - И все было отлично, почти семья, почти родные, пока он не стал уделять мне слишком много внимания. Мы же в частном доме жили...

      - Ян, хватит...

      - Я в баню с ним ходил, малой с матерью. Ну и лет с десяти стал замечать, как он на меня смотрит. Тупой был, не понимал, что такое дядя Сережа под полотенцем рукой делает, пока я моюсь стою, - спустя столько лет все еще ощущаю на себе его липкий взгляд похотливых глаз.

Тошнит. Но я держусь. Я сильный. - Чем старше становился я, тем смелее делался он. При мне дрочил на меня же, не особо стесняясь, заставлял вставать поэротичнее, - вновь эта глупая усмешка - безумная, злая, неправильная... Черт, как же стонет душа, - и стоять так, пока он не кончит. А если противился, а я противился, плакал, умолял, валялся в ногах, он пиздил меня до полусмерти, а матери говорил, что за дело, воспитывает так. Она верила.

      Чуть подавшись вперед, все также глядя Климу в глаза, не особо спрашивая разрешения, достаю из его пачки сигарету, прикуриваю, крепко затягиваюсь, с грохотом откинув зажигалку на стол, возвращаюсь в прежнюю позу.

Мне нужен был этот перерыв. Маленький просвет, чтобы вздохнуть и не начать скулить подобно раненой собаке.

      - Лет в одиннадцать пустил в ход руки, силу. Он не трахал меня, нет, делал все чисто, деликатно, со знанием дела, так, чтобы следов не нашли...

      Сет и Клим замерли каменными статуями, и если на лице Зверя можно было разглядеть злость и смятение, то Клим по-прежнему оставался невозмутимым и это бесило.

Хотелось, чтобы он услышал меня, чтобы содрогнулся, чтобы, сука, понял, что копаться в чужой душе нельзя.

      - Я бегал к соседям, просил помощи, в ответ слышал лишь упреки и крики, что сын я плохой, что глупости говорю, а потом все рассказывали ему и я весь вечер извинялся за свой длинный язык, с разбитым еблом, с побоями, отсасывал у него, стоя на коленях в старенькой бане, пока мать стряпала пирожки для любимого мужа, - затяжка, выдох, плохо.

- В тринадцать осмелел... пришлось, когда увидел, как он засматривается на мелкого. Всадил ему в ногу старые ржавые ножницы, убить хотел, сил не хватило. Получил сотрясение и неделю отдыха, пока тот в больничке валялся. Но он вышел, - вены вздуваются от напряжения, кажется, по венам вместо крови кипяток пустили, но вопреки здравому смыслу и несмотря на разрастающийся внутри пожар, спину то и дело прошибает холодным потом. Тошно. - Суббота была, когда он вышел, банный день, блядь.