- замолкает, делает глубокую затяжку так, что слышу шелест тлеющей бумаги, а у меня волосы встают на теле и, вместо наворачивающихся слез, губы растягиваются в безумной улыбке, - с десяти лет стал сбегать из дома, состоял на учете в милиции, затем суд, отчима посадили за растление несовершеннолет... летних, суд, детдом, побег... - он монотонно зачитывает и так въевшиеся в память данные, и с каждым словом кадры прошлого как живые скачут перед глазами, возвращая меня в ужасы давно минувшего. Я вновь вижу это старое затертое кино, где нет звука, картинка нечеткая, но каждый фрагмент, каждый кадр могу разглядеть до миллиметра, и мне не надо представлять образы, каждый из них намертво врезан в сознание.

Хоть днем при свете солнца, хоть ночью в кромешной темноте - я вижу их, чувствую липкие прикосновения чужих рук от которых уже не отмыться, ощущаю запах дешевого омерзительного одеколона, привкус собственной крови на губах и... страх. Воспоминания слишком яркие, такие, что сжигают изнутри, ломают, заставляют сжиматься, дрожать, но я улыбаюсь, отчаянно, совершенно ненормально, напрочь отказываясь показывать, как мне херово от одних лишь слов.

      Подняв на меня глаза, Клим на пару мгновений замирает, и мне даже показалось, что ему стало страшно. Страшно? Страшно - когда молишь о помощи, наплевав на себя, на гордость, на принципы... Страшно - когда от тебя отворачиваются самые близкие и родные... Страшно - когда еще в детском возрасте безвозвратно разочаровываешься в людях.

      - Стоит ли задавать вопрос, как ты докатился до такой жизни? - как же неебически бесит его ровный тон.

      - Ты хочешь знать, как я докатился до такой жизни? - голос не дрогнул, уже не сломается, я переболел этим, смирился, поэтому он не увидит моей боли, я не позволю, никому.

      Откидываюсь назад, опираясь лопатками на жесткую спинку стула, чуть сползаю вниз, шире развожу колени, удобнее опираясь стопами в пол, дабы найти хоть такую ложную, но опору. Развернув голову к двери, спрашиваю у притихшего в углу Сета:

      - Ты тоже хочешь послушать? Я расскажу, мне не сложно.

      - Ян, заткнись, - просит Зверь и, обойдя стол, встает рядом с подозрительно молчаливым ментом. Он словно прислушивается, не к окружающему, нет, вокруг лишь звенящая тишина и мертвое спокойствие, а к самому себе, к ощущениям.

Ты хотел поиграть со мной, милый? Прости, но эту игру я уже давно выиграл у самого себя.

      - Мне тогда лет восемь было, когда умер отец, - смотрю в глаза Климу, начиная намеренно воссоздавать эпизоды прошлого в подсознании, чтобы выдать поярче, поэффектнее, чтобы прочувствовать все то забытое, задавленное в своем подсознании, чтобы попытаться передать хоть сотую часть случившегося, - отец умер, мать осталась одна с нами двумя.