Ей или себе?

Гранд вдруг подумал о том, что доступ к ее телу, если вдруг ее машина в очередной раз сползет с дороги, может попросить кто-нибудь еще.

И понял, что сейчас точно пойдет чистить оружие. Пьяный и злой.

Синоптики говорили: «Будьте оптимистичны! Да, небольшое похолодание, да, на севере региона возможен снег, но если вы останетесь дома с чашкой чая…»

Дома мне не сиделось. И оптимизм сегодня не был моей сильной стороной. В городе, который вот уже на сто пятьдесят километров остался позади, плюс шестнадцать – терпимо. Поля по обочинам сначала становились более тусклыми, жухлыми, после покрылись инеем, а теперь на шоссе ложилась мелкая ледяная крошка; пришлось включить дворники.

«Не падай перед ним на колени», – наставляла Люси после того, как гордо представила меня арендованному белому джипу, который мне пока удавалось не уводить на скользкой дороге в занос. «Не стелись, не проявляй слабость…»

Я и не собиралась, хотя отлично понимала, что совершаю глупость. Глупость эта была мне необходима для того, чтобы знать – я попробовала. Я все сделала, я не сидела сложа руки, я гордо встретила свой страх лицом к лицу.

Правда, страхов этих было больше, нежели один. У меня еще до встречи с Грандом тряслись поджилки, потому как никому не хочется уходить прочь побитой собакой. А я, скорее всего, после короткого диалога и фразы «тебе лучше уехать» буду дважды побитой собакой. Не потерять бы лицо.

Музыка из динамиков лилась оптимистичная, я с ней не резонировала, и потому приглушила громкость до минимума; еще десять километров почти в тишине. Снег усиливался. Как же непривычно нырять из лета в зиму, как странно.

И некстати вспоминалась Мари.

Она не была ни толстой, ни особенно уродливой, но что-то неверное крылось в ее самооценке, и, когда она устроилась ко мне в отдел менеджером, ее затравили.

То бросали лед в ее кофе, то подменяли бумаги, то лепили непристойные стикеры на монитор. И делали это серьезные люди, с которыми я была знакома месяцами. Никогда они на моей памяти не вели себя так гадко и низко, но скрытная Мари, проходя мимо, всегда вызывала желание стать ведьмой и сделать ей гадость. Чем? Не знаю, аурой жертвы, что ли. Хотелось вдруг отпустить внутри поводья и позволить себе измываться, унижать, хохотать, тыкать пальцем вслед…

Не знаю, что именно случилось месяц назад.

Тогда я вышла из кабинета, потому что услышала дружный гогот и увидела, как Мари, вся красная, почти пунцовая от унижения, спешно бросает в коробку личные вещи. Заявление она написала задним числом. Наверное, зря я не попыталась разобраться – была завалена делами, не до того, – но до сих пор помнилось выражение ее лица и застывшая в глазах стыдливость. За себя, за собственное существование, за неумение нравиться людям.