И вышло так, что, не решив сам, я переложил это решение на кого-то другого, включая судьбу. Они и определились вместо меня. Дня через три нашу команду расформировали и всех, кто был призывного возраста и не выглядел откровенным задохликом, отправили в занимающую город дивизию. Завернули только двоих: одного в очках с толстыми стеклами и второго с постоянным кашлем. Он, конечно, заявил, что это не туберкулез, а просто простыл и никак не получается выздороветь, но был изгнан к врачам за справкой, что здоров. Более хитрые типы вроде меня и скрывшего ревматизм Прокопа Окипного тихо улыбнулись и решили шифроваться дальше.

А почему мы хитро улыбались? Потому что договорились, что когда комиссия врачей нас смотреть будет, то к терапевту пойду я под видом Прокопа, а к окулисту он под видом меня.

Со мной, правда, процесс несколько затянулся, потому как документов у меня не было. Я вдохновенно рассказывал, что тут совсем не виноват, что меня взяли сначала в истребительный батальон, потом передали в первый полк, потом – во второй, ходил я из казармы в казарму, потом пристроили в батарею. В итоге всех этих блужданий мои документы где-то пропали, и где теперь их искать, на том берегу Днепра или на этом, мне точно неизвестно.

Отсутствие документов являлось не только моей проблемой, не у всех остальных бумаги тоже были. Но они либо бегали домой и приносили какую-то другую бумагу, что податель сего таки не Саша Егорычев, а Ефим Могилянский, либо приводили свидетелей того, что он – Могилянский, а не прокуратор Понтий Пилат. Мне же неоткуда было принести. Я проформы ради сходил и, вернувшись, сказал, что стройка завода сейчас прекращена, потому оттуда ничего достать не мог, и квартирная моя хозяйка подалась к родным в Григоро-Бригадировку, потому недоступна.

А залезть в комнату за вещами и документами не могу, потому как могут счесть кражей со взломом.

В итоге обошлись без этого: ребята из команды подтвердили, что я вместе с ними воевал на интендантских складах в Крюкове, а случайно встретившийся командир орудия батареи по фамилии Булычев подтвердил, что помнит, что я был на батарее, правда, не в его расчете. В итоге меня зачислили в часть.

Я заявил, что знаком с винтовкой, ручным пулеметом «максим», по артиллерии же у меня умений немного.

Посему меня в батарею не послали, а отправили в стрелковую роту. Расчеты обоих ротных «максимов» были укомплектованы, поэтому меня пока зачислили в отделение сержанта Борули.

Людей в отделении имелся полный комплект, считая меня, а вот ручного пулемета не было, потому до его получения оба номера воевали с винтовками. В двух других отделениях «дегтяревы» имелись. Боруле мой карабин не понравился, и он хотел, чтобы его заменили на винтовку со штыком, но взять мне взамен ее было неоткуда.