— Еще один повод порадоваться тому, что в моих жилах течет кровь владыки Жиллимана.

Применив толику псионической силы, библиарий направил в тело раненого биоэлектрический импульс. Мышцы Варэстуса задрожали, и под кожей, повинуясь невидимым вставкам, проявились временные рубцы электротату.

— Девятнадцать, корвус-лямбда, двадцать семь, шестой-из-десятого, пятьдесят первый, один-ноль-три-пять, — прочел Дион.

— Я мог бы воспользоваться своей гаптикой, — заметил магос. — Мне известно, как неприятно вам…

— Не надо. Если я побрезгую коснуться кожи брата-легионера, то уж точно не вынесу соединения с его разумом.

— Как пожелаете, — коротко кивнул Зайгман.

Хромированная маска-шестерня статистика тускло блестела в приглушенном свете медпалубы. Ротовое отверстие магосу заменяли две вертикальные прорези динамика-аугмиттера, на месте глаз располагался поворотный селектор линз в латунной оправе. Под складками доходящей до пола рясы угадывался силуэт, который не имел ничего общего с привычной человеческой анатомией.

Отставив в сторону посох с черепом наверху, Пром разгерметизировал шлем.

На легионера немедленно обрушился смрад госпитального судна — ядовитая смесь из запахов свернувшейся крови, гниющего мяса, перепачканных бинтов, грязи с десятка планет, контрсептика и пота.

Но Дион ощутил и нечто похуже вони.

— Отойди, Виденс, — велел он.

Магос подчинился, зная, что в такие моменты лучше не стоять вплотную к библиарию.

Пром снял шлем, и мир вокруг него поблек — воин теперь смотрел своими глазами, а не авточувствами начищенного серого доспеха. Следом потускнела мерцающая кристаллическая матрица пси-капюшона, встроенного в заднюю пластину выпуклой кирасы.

И в разум Диона тараном врезалась боль.

Жестокая мука, рванувшаяся вверх по хребту.

Она раскаленными гвоздями вонзилась в суставы, заполнила легкие кровавой пенящейся жижей. Она растерла кости в порошок пополам с крошевом битого стекла. Она разворотила конечности, как плуг взрезает землю, и вытекла наружу обжигающим ручьем расплавленного воска. Она захрустела на мгновенно обгоревшей коже и проросла в теле гангренозной гнилью порчи.

Фантомные ощущения, ментальные отголоски… травмировали они по-настоящему.

В списке пассажиров госпитального судна числилось чуть меньше семи тысяч раненых, и Пром добровольно испытал боль каждого из них до последней капли.

Казалось, кричит сам рассудок Диона. Его разум превратился в искрящую печатную схему, которая обсчитывала страдание во всех его формах — от чисто физических мучений до отчаяния, вызванного потерей конечностей, утратой чувств или неописуемыми увечьями, полученными от шквалов раскаленной шрапнели.