Черт возьми, для меня и группы такую подробную и обширную инструкцию сочинили, словно нас отправляли Гитлера ловить – тогда, да и гораздо позже, не было еще известно, что с ним случилось, официальных сообщений так и не последовало, только ходили самые разные слухи: то ли с собой покончил, то ли убит, то ли заранее бежал…

Не знаю, что меня разбудило, – учитывая последующие события, скорее всего истошный вопль (что вскоре подтвердилось). Глаза я открыл моментально, на войне мы все привыкли просыпаться мгновенно. И два выстрела, один за другим, я услышал, уже практически бодрствуя.

Моментально их определил как пистолетные: «ТТ» бабахает характерно и очень громко, особенно в закрытом помещении. Рассуждать тут было совершенно некогда, следовало действовать безотлагательно. А потому я подхватился, вырвал из кобуры пистолет и выскочил за дверь. Из соседней комнаты Сидоров вылетел, босой, как и я, в одном исподнем, но с автоматом на изготовку. Встали бок о бок, прислушались…

Снаружи, возле дома, судя по звукам, происходил изрядный переполох – ну, не переполох, конечно, там как-никак были не штатские, а обстрелянные бойцы войск НКВД, но все равно суета с шумом стояла изрядная.

Прислушался я и отметил, что как-то очень уж хорошо мне слышна вся эта катавасия. Как будто…

Я ничего не сказал, только мотнул головой, и мы оба вприпрыжку кинулись на второй этаж. Нужно уточнить насчет планировки.

Дом имел форму вытянутого прямоугольника. С третьего на второй вели две лестницы, по меньшим сторонам прямоугольника. Со второго на первый – одна широкая, посередине, типа парадной. На третьем и на втором в торцах коридора располагались высокие застекленные окна, достаточно широкие, с полукруглым верхом и довольно маленькими квадратиками стекол в деревянных рамах.

На первом этаже окна были расположены иначе – но это, в общем, никакого отношения ко всему случившемуся не имеет.

Так вот, едва мы спустились на второй этаж, сразу увидели, что окно справа, возле нашей лестницы, самым варварским образом изнахрачено: в раме зияет натуральный пролом, видно, как белеет дерево на изломах перекладин. И под окном ни кусочка стекла, словно пролом был сделан изнутри и направлен наружу.

Я во весь голос позвал Петрова.

Он не откликнулся и не обнаружил себя. Тогда я осторожненько высунул голову в пролом. Там, внизу, было темновато, до рассвета было еще далеко, но горело с дюжину карманных фонариков – и все лучи сходились на одном человеке. Он сидел, опершись спиной о стену, с пистолетом в руке, другой держался за правую ногу и даже не стонал, словно бы подвывал жалобно. Лицо было в крови, но Петрова я узнал…

И такое было напряжение, что я кинулся наружу, как был, босиком, не озаботившись ни сапоги надеть, ни шлепанцы хотя бы.