Оно всегда было рядом, ждало своего часа, терпеливо дожидаясь возможности напомнить Густаву, кто он есть.

Луминар вышел из машины, сбросил пиджак подоспевшему телохранителю, развязал галстук, расстегнул ворот рубашки, медленно закатал рукава и, не глядя на помощников, произнес:

— Вы будете ждать здесь. Внутрь войдете только в том случае, если я вас позову. Понятно?

— Да, господин, — нестройно ответили масаны.

Истинный кардинал извлек из ножен Драконью Иглу, угрюмо усмехнулся и перешагнул через порог.

Барон Александр ожидал гостя, сидя на диване.

По странному совпадению, Бруджа предпочел одеться так же, как соперник: расстегнутая белая сорочка, темные брюки и туфли. Ничего лишнего, ничего сковывающего движения. Несколько капель вина в бокале и тяжелая шпага с причудливой, кажущейся громоздкой гардой у правой ноги. Помимо нее — только кинжал. Обыкновенный фехтовальный кинжал. А ведь в левой руке Бруджа должен держать не клинок — камень. Да и шпага ему, если быть откровенным, без надобности. Камень. Достаточно камня.

Но алый свет Безумия не касался лица барона. Рубина не было ни на груди, ни в руке.

— Ты еще жив, — громко произнес Густав. — Значит, ты еще истинный.

Отблеск белого пламени, в которое обратилась сталь Драконьей Иглы, бросил мертвенную бледность на неподвижное лицо Александра.

— Ты пришел принести клятву? — осведомился Бруджа.

Он пропустил мимо ушей вопрос Луминара.

— Ты знаешь, зачем я пришел. Где камень, дядюшка? Где Алое Безумие?

— Вот здесь. — Барон постучал себя по лбу. — Здесь, племянничек, и только здесь. Где еще может таиться безумие?

— Я слышал, что приближение смерти настраивает на философский лад. Но не ожидал такого от тебя. Ты казался сильным.

— Разве я прошу о пощаде?

— Ты принимаешь смерть.

Барон пригубил вино.

— Что случилось, дядюшка?

Александр вернул бокал на столик, посмаковал вино, поднял глаза на Луминара и едва заметно пожал плечами:

— Нельзя жить вечно, Густав. Одному нельзя. В бессмертие ведет кровь… Не та, что проливаешь. Другая. Не та, от которой мы устали. А своя. Голос которой мы иногда забываем.

— Значит, я не ошибся, дядюшка, ты стал слабым. С каких это пор тебя волнуют другие?

— С того момента, как я излечился от безумия. — Александр взял шпагу и упруго поднялся на ноги. — Мы будем драться, Густав.

— Нет. Я буду тебя убивать.

— Каждый видит бой по-своему.

Алое так и не появилось.

Оно рычало в бессильной ярости, оно рвалось на помощь, оно тоскливо выло, подобно собаке, не сумевшей защитить хозяина. Густав слышал этот вой. Слышал рычание и злое дыхание. Чувствовал тяжесть Безумия…

Но алое так и не появилось.

Не помешало белому насладиться победой. Не помешало пламенной Игле напиться крови истинного. Не смогло.