И даже вполне спокойно проговаривала слова, которые нужно было сказать: — На ужин я не остаюсь, простите. Я… нам с Андрюшей домой надо. Слишком многообразным был вечер.

— Значит, сейчас поедем, — кивнул Богдан.

— Сбегаете, — глядя на них, добродушно усмехнулся Андрей Никитич.

— Сами довели, — вздохнула следом Женя.

— Ничего подобного, — отрезала Юлька, улыбнувшись еще шире. — Мы в состоянии себя довести, не прибегая к чужой помощи. И поверьте, куда качественнее вашего. Верно, Богдан?

— Да мы вообще талантливые, — подтвердил тот.

— Можно и так сказать, — неожиданно устало согласилась она.

И добавила: — Я за Андреем. Извините.

И с этими словами исчезла из эфира, будто бы единственное, чего она хотела, — это как можно скорее стереть себя с глаз окружающих членов семьи. После всего этого унижения ей мало что еще оставалось. Больше она уже почти ничего не говорила. Прощание с отцом вышло на редкость неловким. То, что папа оставался здесь, с «правильными» родственниками, просто ужинать, сейчас представлялось ей скорее поблажкой, возможностью перевести дыхание, чем определяло для Юли его близость с Моджеевскими-старшими в противовес сегодняшнему «избиению младенца».

Но об этом она действительно не думала. Не до того.

В голове шумело и сквозь этот шум пробивалось другое. Ни моря, ни воздуха. Ни воспоминаний, пусть Богдан и считал их слишком маленькими и незначительными. Ей было плохо. Почти как в тот день, когда он впервые выбил почву у нее из-под ног, наговорив о Женьке столько гадостей, что она еще долго приходила в себя. Ему это на редкость удавалось — лишать ее точки соприкосновения с землей и возможности опираться. Либо падать, либо в небо.

Но в небо страшно, а падать — больно.

Только вот с завидной регулярностью именно этим она и занималась последние десять лет.

Когда они оказались в машине, она все еще молчала, и только Андрюша что-то весело щебетал, разряжая обстановку в салоне, пока не заснул, как был — пристегнутый в автокресле. Пришлось выносить его прямо вместе с его троном, чтобы занести в квартиру. Все так же. Молча.

Потом у нее едва слушались пальцы, когда она осторожно отстегивала ремни. И еще хуже слушались, когда аккуратно освобождала сына от верхней одежды под тяжелым взглядом Богдана.

Этот взгляд снова лишал ее воздуха и не давал подняться. Каждый раз, когда ей начинало казаться, что без него она не может дышать, оказывалось, что именно он причина того, что она задыхается. Удивительно для человека, который никакого реального зла ей не сделал. Они оба были слишком сложными. Слишком напоминавшими оригами из бумаги. Но не те, которые всякий человек делал в школе на уроке труда, а те, которые имеют отношение к искусству. А они не в музее, чтобы соседствовать в одном зале.