Элен улыбнулась, полистала разговорник, и, читая вслед за ее пальцем, а еще больше – следя за ее легкими, как волны в заводи, интонациями, Георгий понял, что она хочет, чтобы он согрелся.

– Спасибо, – повторил он.

Элен достала из невысокой посудной горки, стоящей рядом с камином, две узкие рюмочки, принесла из кухни большую ярко-синюю керамическую миску и высыпала в нее из корзинки все яблоки. Их оказалось так много, что они еле уместились даже в большой миске. И все они были разноцветные – оранжевые, зеленые, красные, желтые, розовые…

– Камарг, – сказала она, указывая на яблоки.

Потом Элен придвинула к Георгию остальные бутылки и поочередно вытащила из них пробки, словно предлагая, чтобы он выбрал, которая ему больше нравится.

– Абрикосовая, – сказал Георгий, принюхавшись. – И малиновая, да?

Она кивнула, хотя он просто произнес эти слова, а не показал их в книжке.

– Мне мама всегда абрикосовую покупала, – сказал Георгий.

– Мама? – спросила мадам Бувье и произнесла еще что-то вопросительное, на что он ответил:

– Она умерла, – и быстро нашел это слово в разговорнике.

Элен взглянула на страницу, и лицо ее изменилось: в глазах появилось такое простое и искреннее сочувствие, в котором невозможно было заметить даже намека на дежурную любезность. И опять Георгию показалось, что это появилось в ее глазах раньше, чем она прочитала перевод его фразы. Она действительно понимала его не знанием и не логикой, а как-то иначе, и ему легко было с нею разговаривать.

На вид мадам Бувье было лет шестьдесят, и это был тот редкий случай, когда годы красят женщину, а не старят. Во всем ее облике чувствовалось спокойное достоинство, но при этом не чувствовалось ни капли дородной важности или холеного лоска.

Она была высокая – Георгий сразу обратил на это внимание, потому что с высоты его роста все женщины казались или невысокими, или вовсе маленькими, – подвижная и какая-то сильная, но вместе с тем необыкновенно изящная.

Сила сказывалась в том, как стремительно она ходила, или держала ручку, или листала книжные страницы сухими гибкими пальцами, а изящество – в каждом повороте ее головы и даже в прическе, которая выглядела так, словно Элен сделала ее тщательно, но, сделав, сразу перестала обращать на свою прическу внимание, и волосы легли поэтому с элегантной небрежностью.

Она и одета была так, что сразу приходили на ум слова об элегантности и изяществе. У ворота ее мягкого светло-кофейного свитера был повязан крошечный шарфик каких-то необыкновенных, очень чистых пастельных тонов. И этот шарфик выглядел так же, как и прическа: как будто появился сам собою и как будто специально для мадам Бувье был предназначен.