– Вот что, Илларион Илларионович, в кабинете моего царственного папа есть коллекция курительных трубок, знаете?

– Так точно, ваше императорское высочество!

– Принесите мне несколько разных на ваше усмотрение.

Не знаю, о чем он сейчас думает, да мне на это и плевать, откровенно говоря.

Теоретически, опять же, я могу воспользоваться «приглашением» Родзянко и выехать в Петроград, где, вероятней всего, меня примут под белы рученьки прямо на вокзале. Впрочем, кое-кто утверждает, что по прибытии в Петроград мой прадед был предоставлен сам себе, но лишь без толку весь день прослонялся по Петрограду, встретился с Родзянко и другими членами будущего Временного правительства, пообщался с трясущимся от страха премьер-министром князем Голицыным. И в итоге отказался своим именем придать легитимность перевороту и не принял командования над остатками верных царю войск и даже велел им покинуть Зимний дворец. После чего якобы по своей инициативе спрятался на Миллионной улице, дом 12 в квартире князя Путятина и тихо просидел там взаперти «пережидая опасность» до самого отречения Николая, а затем и быстренько сам отрекся, уступив «уговорам» Родзянко, «не гарантирующего безопасность при ином решении».

Не знаю, может, так и было. Но меня смущает несколько моментов в этой странной истории. Первый – все эти занимательные рассказы писались уже после Февральской, а часто и Октябрьской революции. И даже значительно позже окончания Гражданской войны. В те времена участники этих позорных событий всячески старались обелить себя и выставить крайними других. Второе – самого Михаила Александровича Романова после свержения монархии об этом никто не спрашивал, и говорить он вряд ли мог свободно, будучи «под охраной». Да и расстреляли его сравнительно быстро, а после смерти можно писать о нем что угодно, опровержения не будет. Третье – есть мнение, что и генерал Хабалов, и генерал Беляев, то есть лица, непосредственно командовавшие армией в Петрограде, были сами участниками военного заговора, иначе никак не объяснить их внезапную слепоту, пассивность и боязнь принятия решений, которые они принимать были обязаны по умолчанию, не дожидаясь какого-то особого повеления императора. И наконец, четвертое – есть фраза Родзянко, сказанная во время нашего сегодняшнего телефонного разговора, что, мол, он лично меня будет встречать на вокзале. Понятно, что встречать меня он будет не один и, вероятно, не с цветами. Так что сомнительно, что мне дадут возможность влезть на броневик и толкнуть речь перед верными трону солдатами. Не для того это все затевалось.

Где же моя трубка?! Куда пропал этот чертов граф Воронцов-Дашков, мать его эдак! Сколько можно ходить на другой этаж дворца!

Я невольно поморщился.