— Котова, у меня двадцать пять рубашек, почему не отдавать все постепенно, чтобы не возникало таких ситуаций? — какие мы простые, я вас умоляю.

— Я не знаю, Арсений Ярославович. Обычно я отдаю рубашки по пятницам. Только грязные. А в эту пятницу были грязные все. Это скорее к вам вопросы, зачем вы так часто раздеваетесь.

— Да за что?! Я терплю все ваши заскоки и вообще супер-помощница.

— Всем бы твою уверенность в себе. Я, кстати, посмотрел твои наработки.

Ах да, я вчера ему на стол положила, молча, если честно, язык отнялся что-то говорить на этот счет.

— Сейчас обсудим.

Забирай рубашки и стой на месте, сейчас приеду.

— А зачем? Я на такси могу.

— Потому что у меня в десять встреча, а рубашки у меня нет. Заедем в магазин, купим.

— Время восемь. Какие магазины. Все еще закрыто, — как и чертова прачечная.

— Для меня откроется…

И это он мне говорит о самоуверенности.

Наконец прачечная открывается, и я иду ругаться с девушкой, которая, по сути, ничего не решает. Она спокойно возвращает мне деньги, рубашки в двух больших пакетах и уходит в подсобку. Занимает это минут двадцать, а когда я уже иду к стеклянным дверям, то вижу, как рядом уже паркуется большая машина Распутина.

В душе невольно поднимается волнение. И я с улыбкой бегу к нему. Но внезапно уши пронзает звон дребезжащего стекла, а лоб и нос прошибает болью. Я вскрикиваю, бросая пакеты на пол.

— Осторожно, стекло, — запоздало предупреждает меня девушка администратор, и мне очень хочется ее ударить. Дверь открывается, и входит Распутин, подбирая пакеты и уводя меня из этого ужасного места. Возле машины он тормозит и обхватывает мое лицо своими длинными большими пальцами. Черт, по коже тут же расползается приятное покалывание, а я невольно замираю, рассматривая радужку начальника.

Глаза у него синие, синие. А в них какие-то квадратики. Забавно, но так близко я видела его последний раз, когда он лечил мой ожог на груди. Обычно нас всегда разделяет стол. Или мой, или его.

Кстати, о груди, там прям тянет что-то. Такое непривычное ощущение, словно меня распирает от эмоций. Хочется улыбнуться, но не к месту. Мне же больно вроде как должно быть. И больно, конечно. Но терпимо.

— Тридцать три несчастья Дэниела Хэндлера. Читали?

— Ага.

Классная серия. А Джим Керри в роли злого дядюшки Олафа просто великолепен. Смотрели кино?

— А к чему вы спросили? Типа я тридцать три несчастья?

— Да. Именно поэтому, — он трогает мой лоб, очень мягко прощупывая. Потом переносицу. Больно, но я молчу, продолжая вроде как наслаждаться этой близостью.

— А почему вы кино не смотрите?

— Зачем мне кино. Ты мне каждый день эмоции похлеще американских горок устраиваешь. Надо рентген сделать.

— Ну вот еще. Мне уже и не больно почти.

— Я не задаю вопросов.