Не знает эта жизнерадостная барышня, что уже никогда Одиссею не увидеть свою Итаку…

Здравствуй, Александр.

Спасибо, что пишешь. Но, как мне кажется, все же излишне часто. Мне не совсемудобно каждую неделю ходить на почту получать твои письма. Тем более — это неочень хорошо и с точки зрения моих работодателей. Я прошу тебя несколько умерить свое рвение в эпистолярных упражнениях.

Спасибо, что интересуешься моей работой. К сожалению, я тебе ничего о нейрассказать не могу, ибо это невозможно по условиям моего контракта. В личной жизни у меня все в порядке, но я не совсем понимаю, почему ты этим интересуешь- ся.

Ведь личная жизнь у каждого из нас теперь своя. Надеюсь, у тебя также в этом вопросе все в порядке.

Живу я в настоящее время в отдельном доме, в пригороде, у нас участок в полтора морга, на котором я в свободное время возделываю цветы. Очень красиво, особенно весной. Если бы ты был в Берлине — ты бы оценил мое мастерство в этом деле. Жаль, что я посвятила себя не выращиванию цветов.

Берлин, 18 октября 1996 года.

Все же девушка избрала не ту стезю. Ей бы объявления войны редактировать — какой талант пропадает! Или глашатаем или герольдом работать — осажденным гарнизонам диктовать условия капитуляции.

Тут бы она была неподражаема. Какие замечательные пассажи! М-да, письмишко явно написано в приступе мизантропии. Причем к одному человеку.

— Чё читаешь? — Игорек сидел за рулем, но в этот воскресный мартовский день дорога на Люблин была пуста, управление 'фиатом' занимало у директора фирмы 'Авитекс' минимум внимания, и он, видимо, решил малость поболтать.

— Письмо любимой женщины. Что ж еще порядочный мужчина может носить у сердца и перечитывать в минуты душевной тоски?

— Это какой любимой женщины? Жены бывшей?

— Что ты, окстись! Помнишь, был у меня жутко яростный роман с Гердой Кригер? На пятом курсе?

— О! Еще и как помню! Мы тогда с Сержем и Алексом все удивлялись, что ты на ней не женился.

— Я и сейчас удивляюсь.

— Что, так серьезно задела?

— Понимаешь, не в этом дело. Если бы мы пробыли вместе еще полгодика — может быть, я б по ней и вовсе бы сейчас не страдал. А тогда наш роман погиб из-за обстоятельства непреодолимой силы — в просторечии именуемого форс-мажором.

Ей нужно было ехать домой, мне — оставаться здесь. А у нас самый разгар отношений! Остались недоговоренные слова, недодуманные мысли, неисполненные поцелуи… ну и еще сам знаешь что. — Тут перед глазами Одиссея мелькнул дорожный знак, и он немедля замял разговор о своей неудавшейся любви — благо, причина была более чем существенная: — О, гляди, ложка с вилкой! Давай тормознем, поедим!

— Не вопрос. С десяти утра не жрамши.

Они подъехали к придорожному кафе, расположенному у самого берега живописной речушки.