Официант, доставивший сей напиток в президентский люкс, застал там лишь бесчувственные тела и, оставив бутылку, тихо удалился в коридор, справедливо полагая, что она гостям утром еще ох как пригодится.

Утро стрелецкой казни. Это была первая фраза, которая пришла в голову Одиссею, когда он смог оторвать от подушки свою голову и обозреть поле недавнего разгула. Которое можно было бы по справедливости назвать полем битвы.

Рядом с ним мирно похрапывала Люцына, задрапированная в покрывало. На кресле, в одних носках, неудобно выгнув голову, спал директор фирмы 'Авитекс', ночной златоуст и Цицерон.

На диванчике, свернувшись в позу эмбриона, спала обнаженная Бася, являя миру рубенсовские идеалы женских форм, время от времени подрагивая от холода. На столе, на ковре, в углу спальни и на телевизоре (который, хвала его многоумным японским создателям, выключился под утро сам, и теперь недовольно мигал красным огоньком) — всюду были пустые бутылки, остатки закуски; блюдо с варварски порубленной уткой сиротливо стояло на подоконнике.

Бр-р-р, ужас. Сколько, интересно, они потратили денег? Одиссей медленно и осторожно встал (не для того, чтобы сберечь чуткий сон Люцыны, а чтобы ничего не разбилось в его казавшейся сейчас хрупкой, как стеклянный шар, голове), подошел к своим брюкам, достал кошелек с польскими деньгами, полученными вчера в обменнике на границе.

Менял триста баксов, то есть польских еще вчера было тысяча двести. Он медленно пересчитал жалкую кучку, оставшуюся от вчера еще солидной пачки, и пришел к неутешительному выводу — разгул несколько вышел за рамки предполагаемого накануне бюджета. Исчезло в никуда девятьсот злотых — вместо приговоренных к израсходованию трехсот пятидесяти. Да-а, 'культурный отдых' оказался знатным…

— Саня, мы где? — раздался хриплый голос, по слабости схожий с шепотом. Ага, проснулся пан директор!

— Насколько я помню, в гостинице 'Заязд старопольский'. На кровати — Люцына, на диванчике — Бася. Кажется.

— О! Мы ж в Польше! — обрадовано произнес Игорь, медленно встал, еще медленнее натянул брюки. И тут взгляд его упал на стоящую на трюмо в прихожей бутылку шампанского: — Саня! Чудо Господне! Мы спасены!

Неверными шагами спутник Одиссея направился к вожделенной бутылке, дрожащими руками открыл ее (к счастью, без 'пробки в потолок'), и, закрыв глаза, прильнул к горлышку.

Несколько минут были слышны лишь судорожные глотки пана Шешко.

Утолив утреннюю жажду, ночной златоуст довольно крякнул.

— Боже, счастье-то какое! Саня, ты будешь?

— Игорь, мне не хотелось тебя расстраивать, но ты вроде как за рулем.