Другой подругой, жившей по соседству, которую Анжелика охотно посещала, была очаровательная маркиза де Севинье.

Она, как и мадам Скаррон, была до сих пор верна любви к давно умершему мужу, с той только разницей, что у Франсуазы эта страсть переросла в неуемные тайные амбиции, а мадам де Севинье, по ее собственным словам, «наполнила свое сердце дружескими чувствами». Провести с ней несколько часов, а потом получать ее живые и умные письма было истинным наслаждением.

Анжелика приезжала к ней, чтобы послушать разговоры о Версале, где маркиза время от времени бывала по экстренному вызову короля, который очень ценил ее компанию.

Она увлеченно, с жаром, рассказывала о тамошних увеселениях: о турнирах, балетах, комедиях, фейерверках, прогулках. Заметив, какими печальными становятся глаза Анжелики, она всегда восклицала:

– Не надо так расстраиваться, дорогая! Версаль – это царство неразберихи, и там вечно такая толкотня, что во время праздников придворные приходят в бешенство, потому что король не обращает на них внимания.

Однажды получилось так, что господа де Гиз и д’Эльбеф не смогли найти себе пристанища на ночь и им пришлось заночевать в конюшне.

Однако Анжелика была убеждена, что господа де Гиз и д’Эльбеф предпочли бы еще раз заночевать в конюшне, только бы их не отлучали от версальских празднеств. И она не ошибалась.

Королевский замок, куда стекался весь свет и где она не желала появляться до тех пор, пока не сможет войти туда во всем блеске, приобрел в глазах Анжелики волшебное сияние миража.

Этот несравненный мираж стал единственным средоточием всех ее помыслов. Попасть в Версаль! Но найдется ли при дворе «короля-солнце» место для шоколадницы, пусть даже и очень богатой?

Она убеждала себя, что когда-нибудь да найдется. Ведь она уже столького сумела добиться!

Людовик XIV тратил сумасшедшие суммы на украшение Версаля.

– Он заботится о красоте своего дома не меньше, чем о красоте собственной физиономии, – сказала как-то мадам де Севинье.

Когда умерла от рака королева-мать, король, потеряв сознание у ее изголовья, уехал затем в Версаль и пробыл там три дня, блуждая среди липовых аллей, подстриженных шарами самшитовых кустов и мраморных богов и богинь. Версаль был ему как бальзам на рану. Он обливался слезами, нежно призывая ту, что сделала его королем, и видел перед собой ее образ.