— Иначе уважать перестанут. В личных покоях всё гораздо скромнее. Нам сюда. — он указал на одну из дверей на втором этаже, которую охраняли два полицейских, а на одном из диванов сидели три женщины в одинаковых светлых костюмах.

При появлении Цесаревича они встали, кивнули и спокойно уселись обратно. «Видимо, Валькирии». — подумал я.

— Михаил Николаевич, Прохор, вам придется обождать здесь. Сами понимаете… — отец указал на другой диван. Подождав, когда дед с Прохором расположатся на диване, Цесаревич сказал мне. — А теперь слушай меня внимательно, Алексей. Когда твой дед скажет фразу: «Добро пожаловать обратно в семью!», ты должен будешь громко произнести следующеё — «Здравствуйте, родичи!», и поклониться.

Запомнил?

— Запомнил. — кивнул я.

— Отлично. Пойдём, Совет Рода ждёт. — он открыл дверь, и пропустил меня вперёд себя."

"Зал, в котором я оказался, напоминал художественный музей — на стенах были развешаны портреты царей и императоров из Рода Романовых. Между ними и в углах, в специальных подставках, висели и стояли мечи, сабли, копья, щиты и богато украшенные доспехи. В центре зала выделялся старинный монументальный стол с не менее монументальными и старинными стульями.

Вокруг этого стола, разбившись на отдельные группы, стояли Романовы, все, как и я, одетые в деловые костюмы. В противоположном углу комнаты я заметил Императрицу, Марию Федоровну, с женой отца, Екатериной Викторовной, и моими единокровными сёстрами — Марией, Варварой и Елизаветой. Цесаревич взял меня под локоток, и повёл именно к ним. Добраться быстро до женщин Рода Романовых нам не удалось — пришлось по дороге здороваться с Владимировичами и Николаем Николаевичем, родным дядькой. Дальше отец представил меня двум двоюродным братьям деда — Павлу Александровичу и Александру Александровичу, ещё крепким старикам за семьдесят, и их сыновьям, Виктору и Дмитрию Павловичам, и Александру с Владимиром Александровичам.

— Похож на Сашку! — вынес вердикт улыбающийся Александр Александрович. — Добро пожаловать обратно в семью! — он хлопнул меня по плечу.

Императрица, когда мы до неё наконец добрались, на разговоры размениваться не стала, а молча обняла и крепко прижала к себе. Я же ничего поделать с собой не мог, и просто позволял себя тискать, испытывая при этом не очень приятные ощущения — люди вокруг по сути являлись для меня пока чужими, к новой семье надо было ещё привыкнуть.

Наконец, отпустив меня, Мария Фёдоровна указала на жену отца:

— Екатерина Викторовна, твоя… мачеха. — холодно произнесла Императрица, а я с трудом кивнул урождённой Гагариной.

Лицо мачехи напоминало восковую маску со следами недавней истерики. Никак на меня не прореагировав, она продолжала пялится прямо перед собой.