— Я знаю, что вы невиновны в гибели моих родителей, — сразу сказал Маса, потому что в присутствии этой безмолвной статуэтки тратить слова впустую казалось противоестественным. — Данкити Курано рассказал мне, как страшными угрозами он вынудил вас принять на себя вину.

Черты отшельницы не дрогнули, улыбка не стала шире, ресницы не качнулись.

Да услышала ли она? Поняла ли?

— Я сын Тацумасы, — растерянно проговорил он. —  Вы его помните?

Взгляд старушки опустился вниз. Куда это она смотрит? Неужели...

— А, вы хотите, чтоб я показал татуировку?

Кивнула! Значит, все слышит, понимает, а главное не выжила из ума!

Маса приспустил брюки. Никогда еще ему не доводилось показывать своего дракона монахине.

Полуулыбка превратилась в настоящую улыбку —  всего на миг. Но что-то промелькнуло на белом личике, какая-то живая тень. И Масе вдруг пришло в голову, что отца с куртизанкой могла связывать не только дружба. Как странно это было представить!

— Данкити мертв. Вам ничто не угрожает, — сказал он, застегивая ремень. — Хранить молчание больше незачем. Поговорите со мной! Я хочу узнать про отца и мать как можно больше. Это для меня очень важно.

Соин показала сухонькой ручкой на свое горло. Что означает этот жест, было непонятно.

— Пожалуйста! — повторил Маса и низко поклонился. — Ведь я своих родителей совсем не помню.

Отшельница открыла шкатулку, в которой лежали письменные принадлежности. Взяла бумагу. Мгновение-другое помедлила и неописуемо красивым почерком вывела три строчки. Пододвинула листок Масе.

В каком смысле? Что она хочет этим сказать? Но Соин снова показала на свою шею, и Маса догадался: она не может говорить, от многолетнего молчания у нее атрофировались голосовые связки!

— Вы потеряли голос? Но почему было не написать это попросту? Зачем загадывать стихотворные загадки? — воскликнул он и тут же пожалел, что не сумел сдержать досады. Ну, как она оскорбится? Пусть отвечает как угодно, только бы отвечала.

Но старушка и не подумала обижаться. Опять обмакнула кисточку, составила новое хокку. И опять туманного содержания.

Маса дедуктировал минуты две, но расшифровал и эту шараду. Когда каждый день в течение шестидесяти четырех лет пишешь только трехстишья из семнадцати слогов, а никакой другой речью не пользуешься, разучиваешься формулировать по-другому. Вот что хотела сказать монахиня.

Конечно, очень красиво — изъясняться одними стихами, но этаким манером о родителях много не узнаешь, растерянно подумал Маса. Как же выяснить хотя бы самое главное? И что самое главное?

— Я хочу понять про отца то, чего не понимаю... —  сказал он наконец. — Как можно сделать из воровства Путь? Тратить все свое дарование на кражи и видеть в этом смысл жизни? Вы хорошо знали Тацумасу. Объясните.