Там висело несколько пейзажей, нарисованных с невероятной изысканностью, в стиле хитофудэ — то есть в одно движение, когда кисть не отрывают от бумаги. Маса прямо залюбовался.

— Еще сестра Соин каждый день утром пишет хокку своим элегантным почерком. Вешает в токономе, а на исходе дня сжигает на свечке перед алтарем. Я просила подарить мне какое-нибудь — качает головой. А стихи бывают прекрасные. Так жаль, что они пропадают! Я бы охотно записывала и собирала, но если сестра Соин не хочет сохранить свою поэзию, что уж тут поделаешь? Последнее хокку, вчерашнее, я помню. Прочитать?

Правда красиво? Так и видишь чашу жизни, которая полна до краев и все-таки никак не переполнится! .

Светскую беседу пора было заканчивать.

— Мы бы все же хотели навестить госпожу Соин.

— Она давно не принимает посетителей. Совсем. Сомневаюсь, что сделает исключение даже ради сына своего старинного знакомого.

Внезапно настоятельница повернулась к Мари.

— Вы ведь здесь когда-то уже были? У меня хорошая память на лица.

Черт, все пропало, подумал Маса. Сейчас выгонят!

Но Мари не растерялась.

— Да, я была здесь, и даже дважды, — как ни в чем не бывало ответила она. — Мой дедушка доктор Саяма тоже знавал госпожу Соин в ее прежней жизни. Поэтому я и попросила супруга взять меня с собой.

Совершенно удовлетворившись этим объяснением, аббатиса посоветовала Масе составить отшельнице записку, а там уж как та решит.

Он написал: «Уважаемая госпожа, я — сын Вашего старинного друга Березового Тацумасы. Меня зовут Масахиро Сибата. Со мной внучка известного Вам доктора Саямы. Мы прибыли с важным и чрезвычайно отрадным известием. Очень просим принять».

Проверим, верна ли поговорка «У женщин любопытство умирает последним».

Отправленная с запиской послушница вернулась быстро. Пошепталась с настоятельницей. Та сказала:

— Сестра Соин показала пальцем на ваше имя, сударь, и кивнула. А на ваше, сударыня, покачала головой. Сожалею, но вам придется подождать мужа в саду.

Мари сделала Mace страшные глаза, беззвучно прошептала «Золотой Коку» и молитвенно сложила руки. Он кивнул: само собой.

Но думал не о сокровище, а о том, что сейчас прикоснется к давнему-предавнему прошлому. И совсем не так, как с Курано. Потому что женщина, молчащая с 1861 года, так и осталась в том времени. Как муравей в янтаре.

Он ужасно волновался.

В белой келье у низкого столика сидела белая старушка в белом монашеском одеянии и надвинутом на лоб белом плате. Фарфоровое лицо светилось легкой полуулыбкой, глаза смотрели безмятежно.

Оказывается, глубокая старость тоже бывает очень красивой. Или же подлинная красота с возрастом не увядает, а лишь переходит от одного сезона к другому, словно дерево, по-разному прекрасное и весной, и летом, и осенью, и зимой.