Только звали ее почему-то Чеслава, а не Стана. Сын мой мужа ее лютой смертью казнил, а она мне голову за это камнем разбила. Она думала, что убьет меня, да только не убила почему-то. Когда я сына увижу, добрый господин?

— Скоро, Милица, очень скоро, — сказал Никифор. — Иди в дом, мы тронемся в путь уже сегодня.

Старуха послушно ушла в избу, а асикрит Никифор пошел в другой дом, где за столом сидел жупан Любуш, окруженный сыновьями.

— Убедился? — насмешливо спросил жупан. — Наш князек младшего сына в честь деда назвал, Бериславом. Так что, у меня все без обмана. Десять тысяч, ромей. Десять тысяч, и ни номисмой меньше.

— Ты получишь свои деньги, почтенный Любуш, — ледяным тоном ответил ромей. — Но я тебе советую найти ту бабу, которая пыталась ее убить. Это Чеслава, мачеха княгини, и она в розыске уже который год. Ваш боярин Горан ищет ее.

— Мы ее убили, — выпалил Урош, который стоял по правую руку от отца. Услышав имя Горана, он явственно побледнел.

— Тебе следует научиться врать получше, словен, — с брезгливой скукой ответил евнух. — Ты лжешь, как маленький ребенок, который надул в штаны и говорит, что это не он. Кто еще знает?

— Только мы, — хмуро ответил Урош, который опустил глаза вниз. Ту бабу они и, правда, не нашли. Собаки потеряли след у реки. — Было еще двое, но мы их убили. Сказали потом, что это Стана сотворила.

— Разумно, — милостиво кивнул асикрит. — Ты не безнадежен, словен. Найдите эту бабу и убейте. Она вас выдаст. А когда вас возьмут на пытку, то всплывет все. И ваши торговые дела тоже. Ваш князь почему-то не любит тех, кто делает таких, как мы. Странный человек.

То, что ее обманули, Милица поняла далеко не сразу. Они выплыли по мелким речушкам на простор Моравы, а потом вышли в Дунай, почему-то решив пройти мимо Братиславы безлунной ночью. Она не обращала внимания на эти мелочи, живя будущей встречей с сыном. Ей сказали, что он ждет ее в новом граде напротив ромейского Сингидунума. Белград называлось то место, но и там ее сына не оказалось. Он поехал в Константинополь, чтобы поклониться самому ромейскому императору. Он, ее Само, очень важный человек теперь стал, раз повелитель мира его к себе на глаза допускает. Она была в дороге уже два месяца, пока ее не привезли в какой-то богатый дом, вокруг которого рос дивный сад.

— Ты будешь говорить с самим патрикием Александром, женщина, — непривычно жестко произнес один из евнухов. — В глаза не смотреть, говорить почтительно, обращаться — «сиятельный». Ты все поняла?

Она все поняла. Ее обманули, как последнюю дуру.

Рабочие покои императора были больше, чем иной дом. Сегодня тут было пусто. Император выгнал всех, включая мистика, личного секретаря.