Нет, слушай, давай на будущий год, а?

   И теперь оплеванный опальный старейшина стоял на крыльце черного хода, с тоскою прислушиваясь к тому, что творится в старой усадьбе. Дом стонал от наплыва чужаков. Русалки, черти, чужие дети, эльфы, домовые и черт знает кто еще бегали по старым лестницам, смеялись, двигали мебель и красили стены.

   Под их варварским напором уже погиб Зал Предков, и все старые кости были торжественно сожжены в бездействовавшем десятилетия крематории. Конюшни открыли, и свора глупых радостных кобелей сейчас суетилась там, обхаживая чужих лошадей. Кухня дымила белым паром, дышала вызывающими бурное отделение слюны ароматами и гремела посудой.

   — Это конец всему, — проворчал старейшина Урс, спускаясь с крыльца. — На этот раз, все. Оборотни окончательно повержены.

   Он поднял к небу слезящиеся глаза и простонал, глядя в желтое лицо Койольшауки:

   — Прости, богиня, я сделал, что мог.

   Тем вечером домашние не дождались старейшину к ужину, а поиски снарядить удалось только к обеду, когда улегся чудовищный по своей силе снежный буран, унесший с собою не одну жизнь и, как выяснилось, жизнь старого Урса тоже. Впрочем, тем вечером об этой смерти никто не знал и даже не догадывался, да и поиски, организованные остальными старейшинами, не дали успеха. Пропажа нашлась только весной, когда окончательно растаял снег, недалеко от старой Усадьбы, у ограды, за конюшней. Старый Урс сидел, прислонившись спиной к одному из медных столбиков, и его мертвое лицо было обращено к небу.

   Нашедший старейшину дворник почесал перебитую белым шрамом бровь, воровато оглянулся по сторонам и, не клича никого в подмогу, перенес заледенелое тело к крематорию, давно переоборудованному под котельную.

   — Мертвые — к мертвым, — пробормотал молодой парень, прислушиваясь к тому, как кричат в печи старые волчьи кости.

   — К мертвым, — повторил он, проверяя, не осталось ли у ограды каких следов.

   — К мертвым, — пробормотал, прижимаясь вечером к теплому мягкому телу жены.

   — О чем ты, родной? — молодая волчица округлила на него светло-голубые глаза, а он только легко поцеловал ее в кончик носа и прошептал:

   — Спи без кошмаров, сладкая!

   Но это все было гораздо позже, на излучине весны, сейчас же в Волчьей долине была поздняя осень, больше похожая на середину зимы, морозное звездное небо, старый дом, залитый веселым светом, и полсотни невидимых человек в белых маск-халатах, притаившихся под каждым светящимся, смеющимся теплотою окном.