Я засопела и отбросила в сторону остатки рубашки, а потом заглянула Афиногену в лицо.

   — Генка, что ты хочешь сделать?

   — Ты знаешь, что ангелы почти бессмертны? — вместо ответа спросил он.

   — Я думала, это сказки.

   — Не совсем так, — он обмакнул пальцы в лужицу крови на полу и нарисовал напротив сердца Павлика маленькую шестиконечную звезду, больше похожую на снежинку с кривым хвостом. — Точнее, совсем не так. Воды не принесешь?

   Не глядя, выхватила из воздуха магическую нить и протянула ангелу ковш из ладоней, наполненный ключевой водой. Генка обмакнул в нее пальцы, провел кончиками по лицу Павлика, словно рисовал дорожки слез, затем повторил этот жест, подняв руки к своему лицу, и выдохнул тихонечко:

   — Отдаю добровольно.

   А затем ослепительный свет резанул по глазам с какой-то звериной яростью, я, вскрикнув, закрыла лицо руками, услышав над своей головой произнесенное кем-то проклятие и удивленный вскрик, по вискам ударило обжигающей волной, и я рухнула на пол, распластавшись рядом с телом Павлика, слушая, как сквозь оглушающую боль до меня долетают непонятные слова какого-то странного напева:

   — Что взято добровольно,

   То принято однажды,

   Что отдано спокойно,

   То навсегда уйди.

   И мне давно не больно.

   Теперь уже не страшно.

   Что взято добровольно,

   То навсегда уйди...

   А вслед за ним очередной возмущенный вскрик и кто-то гневно шипит сквозь зубы:

   — Ты не смеешь, ты не имеешь право отдавать ему то, что принадлежит не тебе одному!

   Я по-прежнему ничего не вижу из-за болезненного приступа, но я слышу шорох одежды и понимаю, что наша компания пополнилась еще несколькими людьми.

А еще я чувствую, как в теле, лежащем рядом со мной, медленно и неуверенно шевельнулось сердце, словно пробуя жизнь на вкус.

   — Не мне? — прохрипел Афиноген, а я повернула на голос голову, пытаясь найти хранителя слепыми глазами. — Теперь, пожалуй, что так и есть.

   — Это был безответственный поступок, мы не можем отдать ему твою жизнь.

   Слепо шаря руками, я добралась до медленно наливающейся теплом шеи своего Павлика и вцепилась в нее обеими руками. Не отдам. Не подпущу никого. Мое!

   — Это добровольная... жертва, — пробормотал Генка.

— Как бы там ни было... уже поздно... я чувствую пульс.

   Кто-то дотронулся до моего плеча, и я заорала, огрызаясь по сторонам, не слушая успокаивающих слов, не видя того, кто пытается оторвать меня от мужа. Кажется, я кого-то ударила. И, если верить соленому металлическому вкусу крови во рту, даже покусала, а потом вместе со странным звоном на мою голову обрушился, судя по ощущениям, целый сугроб колючего снега, и я, продолжая цепляться слабеющими пальцами за Павлика, потеряла сознание.