Но тогда… Тогда зачем вообще это всё, если ты не можешь мне доверять?

Что он имеет в виду под «вообще это всё», я не уточняю, потому что сейчас ни разу не об этом

— Я доверяю тебе, — обречённо признаюсь я. — Очень хочу тебе доверять.

Стас рвано выдыхает, окончательно беря себя в руки.

— Я давлю на тебя? — то ли спрашивает, то ли утверждает он.

— Да…. Нет… Не знаю. Просто…

— Просто ты ещё не готова?

— Не готова, — на автомате повторяю за ним. — Но я расскажу тебе.

Долго подбираю правильные слова, которых просто нет на этой Земле. Как можно спокойно описать то, что ты в корне считаешь неправильным? Если ты и себя считаешь в принципе одной сплошной ошибкой, без которой просто не было бы всей этой истории.

А потом всё-таки решаюсь, с силой прижимая к себе подушку Стаса.

- Знаешь, когда мои родители встретились, мой отец был глубоко и надёжно женат. И вовсе не на моей маме. И когда я родилась, он всё ещё так же оставался глубоко и надёжно женат, и всё ещё не на моей маме.

На этом месте Стас впервые меня перебивает.

— Какая? — не понимаю я.

Он мнётся, видимо, уже жалея о том, что спросил.

— Ты хотел спросить пацанка? — догадываюсь я.

Он не отвечает, и я понимаю, что угадала.

-Нет, — почти смеюсь я. — Воспитать меня в роли сына было бы слишком просто для моей мамы, слишком очевидно. А она у меня умная.

— И ничего не менялось? — глухим голосом спрашивает Стас. Он вроде как спокоен, но мой тонкий слух чётко улавливает в глубине его тона что-то металлическое и угрожающее. Старается не показывать своих эмоций, но что-то злит его, и мне хочется куда-нибудь спрятаться от этого.

Я не врала ему, когда говорила, что не умею рассказывать о своей семье. Правда, не умею.

И дело тут не столько в самих воспоминаниях или силе моего переживания. Мне элементарно стыдно. Стыдно от того, что я столько лет была безвольной куклой, являя собой разменную монету в отношениях между родителями.

Стас никак не комментирует мой рассказ, лишь иногда задаёт уточняющие вопросы. И я думаю, что так лучше. Не знаю, какой реакции я ждала от него, наверное, всё что угодно, лишь бы не пресловутое «мне жаль».

— Почему же не менялось? — слабо удивляюсь я. — Менялось, конечно, я же росла.

— Но можно я не буду про это рассказывать? — прошу у Чернова.

— Почему? — удивляется Стас, впервые за последний час продемонстрировав хоть какую-то эмоцию.

— Потому что это совсем другая история. Я и музыка. А мы вроде бы как о родителях.

Он молчит, и я тоже. Надо же, я рассказала ему ещё далеко не всё, а уже чувствую себя опустошённой и уставшей. Да и Стас со своими непонятными реакциями. Вроде как не отталкивает, но и не говорит ничего. Неужели, я и в правду в итоге окажусь противна ему?

-Я знаю… — вдруг выдаёт он.

Чернов мнётся, но потом всё-таки отвечает.