Второй, что успел положить рацию на капот за миг до начала, опускается на колено и левой рукой подпирает правую, чтобы поточнее прицелиться. Кашинцев видит, как отскакивает назад затвор пистолета, и втайне надеется, что затвор сорвется и разобьет ему лицо, но затвор исправно досылает патрон в патронник и взводит курок, почти касающийся ладони стрелка. Отработанная гильза сверкает в скудном сентябрьском солнце и, описав плавную дугу, устремляется к земле…

В это время третий стрелок, развернувшись на пятке, прячется за машиной и переводит огонь на двух беглецов, связанных веревкой.

Кашинцев чувствует, как воздух уходит из его легких и понимает, что он орет — во весь голос, во весь дух.

Лысоватый дядька с тинэйджерским рюкзачком за плечами спотыкается, коснувшись рукой асфальта, вновь распрямляется, продолжая бежать.

Один из солдат, совсем еще молодой мальчик, хватается за шею; между пальцами бьет кровь. Ее так много, что Кашинцеву кажется, будто она сейчас попадет на него. От этого он орет еще громче и чувствует, что ноги сами собой начинают двигаться. Длинные худые ноги мчат его к черной «Волге», и он считает это самым естественным выходом в сложившейся ситуации.

На бегу он успевает оглянуться и посмотреть на куратора. (Он подменяет безликое понятие «куратор» простым и человечным «Валерий Алексеевич», понимая, что больше никогда не узнает ни его фамилию, ни звание.)

Валерий Алексеевич дергается, словно его со всех сторон лупят тяжелыми палками. Кашинцев видит разрывы, возникающие на его одежде, видит, как его отбрасывает назад, но куратор не сдается. Вслепую он продолжает судорожно жать на спуск так сильно, будто от этого зависит скорость пули; словно он не стреляет, а выдавливает ее из ствола, и… лицо его становится значительным. Оно выражает нечто большее, чем обычное человеческое лицо.

Последнее, что видит Кашинцев, — это второго солдата, вскрикивающего что-то вроде «ать!», останавливающегося и начинающего поливать из автомата Калашникова припаркованную «девяносто девятую». Кучность боя АКМ делает свое убийственное дело: машина взрывается россыпью мелких стеклянных брызг. Но, кроме этих брызг, Кашинцев замечает красное облачко, взметнувшееся над темно-синей крышей.

Солдаты, стоявшие перед ним в цепи, щелкают предохранителями, будто выступают на соревнованиях по синхронному приведению личного оружия к бою, и открывают перекрестный огонь.

Через четыре шага (которые Кашинцев делает как по воздуху, не касаясь земли) «девяносто девятая» выглядит так, будто угодила в гигантскую швейную машинку, в которой — увы! — не оказалось ниток; поэтому тусклый сентябрьский свет сочится из тысячи маленьких аккуратных дырок калибром 5, 45 мм.