Потому что она, в отличие от меня, не ревнивая дура и прекрасно понимает, какое сокровище ей досталось. А потом Говоров снова извинится передо мной, они возьмутся за руки и пойдут на каток, где будут летать по сверкающему льду парой, как два прекрасных лебедя, а не как легкий стриж и хромая корова…

– А ты? – перебил мои мысли Никита.

Да, что я? У меня нет прекрасной пары, которую можно ждать у катка, улыбаясь в предвкушении встречи и не замечая мороза, потому что шерстяной свитер с оленями очень теплый, и смешная шапочка с помпоном тоже…

В распахнутом пуховике, красном свитере с бегущими оленями и этой шапочке Говоров выглядел сущим мальчишкой, даже несмотря на бороду. Борода у него отросла аккуратная, короткая, красивого каштанового цвета – коричневая с рыжиной. С этой бородой и в свитере с оленями Говоров походил на молодого Деда Мороза. Хотя разве бывает молодой Дед Мороз? Почему нет, в сказке все возможно, там даже Баба-яга в любой момент по собственному желанию оборачивается юной красоткой.

А свитер-то не фабричный, ручной вязки, у одного оленя копытце кривое – там мастерица изнаночные и лицевые петли перепутала. Кто же это Никите свитер связал? Я только шарфик смастерила, да и тот он поносить не успел. Видно, его новая подруга не только умница-красавица, но и рукодельница…

– Дурацкий свитер, да? – смущенно улыбающийся Говоров застегнул пуховик. – Это мне Мила подарила, помнишь ее?

О да! Милу я помнила, хотя очень хотела бы забыть. Это к ней, оказавшейся родственницей Никиты, я, идиотка, приревновала своего жениха…

Вспоминать об этом было мучительно. Я попятилась, отвернулась от Говорова и неловко пробормотала:

– Да, да, конечно, ты извини, но мне пора… – И заспешила прочь, торопясь убраться подальше до появления той подруги, которая красавица, умница и мастерица.

Я бежала, не разбирая дороги, как карусельные лошадки, которые на радость гуляющим кружили в прошлом году на новогодней ярмарке, – в этом из-за гадкого вируса на Красной площади работал только каток. И тоже, видно, двигалась по кругу, потому что через некоторое время снова оказалась на Никольской.

Я остановилась и подняла голову: сверху все пространство между двумя сплошными рядами зданий заполняли лампочки богатых гирлянд. Темное бархатное небо было расшито огнями так густо, что в их сиянии тонули стены домов, камни мостовой и все мои глупые печали.

Не опуская взгляда, я медленно пошла вперед. Бесчисленные огни над моей головой дрогнули, поплыли, смазались в светящие полосы, как будто начался невероятный, феерический метеоритный дождь.

Этому фокусу меня научил, кстати, Говоров.