Вандам опять, который раз рассказывал уже Елохину и Шпыню, как трое ублюдков предложили ему выйти из трамвая поговорить и чем это для них закончилось. Елохин, прикрывая щербатый рот ладонью, то хохотал, то замолкал, опасливо глядя по сторонам. Шпынь молча, со смутной улыбкой кивал головой: понимаю, мол, как не понять, конечно, понимаю...

Когда Петрович ушел в другую комнату, Вобла вдруг остро почувствовал одиночество. Потоптавшись немного, постояв на крыльце, пройдясь по саду, он отправился к Петровичу.

— Так это... — произнес он. — Я пошел.

— Куда? — спросил Петрович, не открывая глаз.

— Ну как... На службу... Потом домой. Все, что мне было поручено, я передал. Завтра доложу Огородникову, как вам удалось сработать этой ночью.

— Нет, Вобла, — ответил Петрович негромко.

— Не надо уходить... С нами пойдешь.

— Не понял! — с вызовом ответил Вобла. — Мы так не договаривались! Илья тоже...

— Иди ты в жопу со своим Ильей! Если раньше не договаривались, значит, сейчас договариваемся. Пойдешь с нами. Хватит тебе чистюлю из себя разыгрывать.

— Не пойду. У меня другая задача.

— Пойдешь, сучий потрох. — Петрович говорил, не открывая глаз, лежа на спине в позе трупа — сложив руки на груди и вытянув ноги. И, лишь сказав последние слова, чуть улыбнулся, глубокие морщины его дрогнули, шевельнулись и пошли в стороны.

— Я позвоню Огородникову!

— Не надо, Вобла. Послушай меня. — Петрович приподнялся, сбросив ноги с дивана, сунул узловатые ступни в шлепанцы. — Послушай, Вобла, — он повторял и повторял это слово, зная, как от поруганной гордыни содрогается душа этого оборотня. — Ты ведь в доле, да? В доле. А ребята недовольны...

— Кто недоволен? — быстро спросил Вобла.

— Ребята мне говорят... Что же получается, Вобла на двух ставках сидит... И в ментовке, и у нас... Сам чистенький. Случись чего, он дальше по службе пойдет, генералом станет, а нас по лагерям разбросают, заживо гнить будем. Несправедливо, говорят мне ребята.

— Да кто говорит-то?!

— Остановись, Вобла... Мы с тобой, понимаешь, с тобой разговариваем, а ты орешь на весь дом... Нехорошо. Остановись. Я и с Илюшей договорился. Да-да, можешь мне поверить.

— Не верю! Он бы сам мне сказал!

— Не сказал, значит, не счел нужным. Скажет позже. А в чем, собственно вопрос? Тебе страшно? В штаны наложил? Иди отдыхай, Вобла. Время есть.

Собрались не слишком поздно, в начале двенадцатого. Время удобное — опустели улицы, нет на дорогах пробок, закрылись забегаловки, кроме разве что ночных заведений. И не слишком поздно — можно позвонить в дверь, навешать хозяевам на уши какой-нибудь чуши и вломиться в квартиру.

Выехали на двух машинах, достаточно потрепанных «жигулятах», чтобы не привлекать внимание ни гаишников, ни редких прохожих.