— Ольга выстрелила в Антипова не потому, что хотела его убить. Не-е-ет.. — и словно сам, нажав на курок, я выпалил самый главный аргумент: - Она так поступила, потому что это было необходимо.

Он прекрасно понял мой намёк. За это я его и ценил. Даже несмотря на его негодование, он улыбнулся, смягчился, но не подобрел.

Я уже расслабленно опустил плечи, как вдруг Трифонов сделался суровым и, повысив голос, отчитал меня, как мальчишку.

— А вот теперь ответь мне, будь добр. Неужели ты решил, что я некомпетентен? Не знаю законы?

Не вникаю и подробно не разбираю каждое дело?

— Нет, я так не считаю, - ответил я спокойно.

— Тогда зачем ты мне всё это говоришь?

Этот вопрос оказался сложнее всех остальных.

— Потому что я не могу спокойно стоять в стороне и смотреть, как у меня забирают любимого человека.

Даже сдержанный судья не смог скрыть удивление.

— Так вот оно что...

— Да, - кивнул я. - Мне нужна страховка. Поэтому я должен был что-то сделать.

Судья долго смотрел в одну точку, молчал, мучил меня ожиданием.

— Ты не подстраховался, Андрей, а перестраховался. Это раз, - сказал он, вселяя в меня надежду. -

И ты платишь за мой обед, это два.

Я даже сначала не понял, что он сказал. А потом до меня дошло. Я расхохотался.

— Платишь-платишь. Тебя, Гордин, проучить надо за твою дерзость, наглость и самомнение.

Выманить судью накануне заседания... 0-0-о, Гордин, ты, конечно, нахал. На всё пойдёшь, лишь бы дело выиграть, да? Даже если не ты адвокат.

Возвращаясь в офис, я чувствовал себя как никогда хорошо. Удивительно, даже мучающая всё это время боль в плече прошла. А про порез на боку я вовсе забыл.

Что же такого я сказал, отчего судья сначала взъерепенился, а после смягчился?

Я намекнул на пересмотр статьи, по которой Ольге выдвинуто обвинение.

Это наш единственный шанс. Если действия Оли признают не как превышение пределов самообороны, а как необходимую оборону, она будет оправдана.

Я верил, что и без меня Трифонов всё правильно бы понял и не увидел бы в поступке Оли преступления. Верил в его справедливость и смелость в принятии непростых решений.

Но уповать только на веру не мог, я должен был подстраховать свою любимую женщину.

Я должен её вытащить и больше никогда, никуда не отпускать.

Все поднялись, приветствуя судью. Меня, как опасную зверушку, изолировали в прозрачный бокс.

Все смотрели на меня: кто-то с жалостью и состраданием, чьи-то взгляды были полны равнодушия.

Было очень душно. Или мне так казалось. Накануне сдали нервы, и сейчас я больше походила на овощ, нежели на живого человека. Я так сильно устала, что не было сил даже стоять.

— Слушается дело... - начал судья, все слушали очень внимательно, я же - вполуха.

Я столько раз слышала все эти вступительные речи, что знала наизусть каждое его следующее слово.