Но еще хуже несмываемый позор!

Хотя кто знает — для людей, лишенных чести, и позор не страшен, но тогда зачем носить на плечах погоны?!

— Мы чужие на этом празднике жизни, — пробормотал Фок, старательно слушая звуки ночного боя, и впервые в жизни морского, ибо всю свою боевую молодость воевал исключительно на суше, крупные реки довелось не раз форсировать, а после войны через 28 лет и «большой канал». А вот слушать, а иногда видеть, морской бой ему еще не приходилось.

— Семь торпед взорвались, значит, цели нашли свои, у берега ничего не громыхнуло. Стрельба ведется из мелкокалиберных пушек и трехдюймовок, — для видавшего виды военного определить на слух калибр работающей артиллерии легко, а потому, когда зачастили тяжелые «взбухи», Фок понял, что русским миноносцам пришлось туго. Они нарвались на японские крейсера, что стояли в охранении многочисленных транспортов — 152 мм и 120 мм всяко разно отличишь от всякой «мелочи».

— Тяжело парням приходится, пора им ноги уносить…

Набег русских миноносцев (не китайцы же в ночной бой ввязались) на Бицзыво порядком удивил Фока — ведь в истории русские моряки сидели тихо в Порт-Артуре, как мыши под веником. Только сетовали на злую судьбу и утирали сопли, до дрожи боясь выйти в море. Хотя в составе русской эскадры были три быстроходных крейсера, что могли навязать бой легким силам противника, попытаться «раздергать» их.

Ведь по большому счету, соревноваться с ними в скорости могли только четыре японские «собачки», каждый из которых по отдельности была слабее не только «Баяна», но и «Аскольда». «Новик» тут можно не учитывать, но его шесть 120 мм орудий были смертельно опасны даже для крупных миноносцев, которым он почти не уступал в скорости — недаром этот крейсер именовали порой «чехлом для машины». А при небольшом волнении мог запросто догнать любой миноносец — все же три тысячи тонн водоизмещения и триста — есть разница?!

Но что было, то было!

Так что диверсии против транспортов с десантом не предпринимали. Впрочем, точно так же вела армия, выполняя строжайший приказ Куропаткина — в бой не ввязываться, чтобы не понести потерь. А те отдельные батальонные командиры, что по собственной инициативе пытались придвинуть свои роты к месту высадки, одергивались собственным начальством — самое худшее, что может быть для инициативных командиров. Странная война шла — в «поддавки». Причем только с одной стороны — русской, а противник такой дурью не маялся.

Трудно понять логику Куропаткина в этой войне — все, что шло во вред русской армии, он ухитрился проделать.