— Ты меня понял, сынок? Что же ты молчишь, или у тебя язык к небу прилип?

Как это ни странно звучало, но Севу Вологодского действительно вдруг одолела неимоверная немота. Язык неожиданно сделался большим, занял всю ротовую полость и теперь больше напоминал неподъемное бревно, чем чувствительный орган.

Но если признаться в этом Гоше, так того непременно разобьет от смеха паралич — старикан обладал необычайно тонким юмором.

— Да, — наконец выдавил из себя Сева Вологодский. Таких, как Антиквариат, в России было всего лишь шесть человек. Двое оставались на воле: один был в Москве, другой в Питере, а вот четверо решили не покидать тюрьму вообще, признав ее своим домом.

Между собой эти патриархи криминала связаны были невидимыми нитями и знали о делах друг друга практически все. И если Леня Колымский нечаянно чихал в Магадане, то Мельник непременно слал ему из Петербурга маляву с пожеланием скорейшего выздоровления.

Наверняка о предстоящем разговоре Антиквариат предупредил и своих древних корешей. Не мог не перестраховаться!

— Вот и отлично, — бодро сказал старик.

Змея заползла в густые кусты, спрятав свое ядовитое жало. — А знаешь, ты плохо выглядишь, — посочувствовал он, приподнимаясь. — Я бы советовал тебе приналечь на фрукты. Витамины — первейшая вещь! Как можно больше прогуливайся на свежем воздухе, заряжай кровь кислородом. Это сейчас ты не ощущаешь своего здоровья, потому что молод А будет тебе столько лет, сколько мне, так ты непременно задумаешься, — слегка поклонившись, он повернулся к двери, а на прощание добавил:

— Следи за собой, если хочешь дожить до преклонного возраста.

Смеркалось. Девять часов вечера. Огромный красный диск низко завис над горизонтом и, похоже, не очень-то торопился скатываться вниз. Но впечатление было обманчивым — уже через несколько минут он спрячется ровно наполовину, и город мало-помалу станет погружаться во тьму.

Иван Степанович сидел на скамеечке и тихонько покуривал. Это была уже вторая сигарета. Первая, скуренная по самый фильтр, лежала под ногами, зарывшись в ржавую пыль.

В доме напротив, с огромным участком, огороженном трехметровым кирпичным забором, было тихо.

Если не сказать точнее — абсолютно никаких признаков жизни. Но Федосеев знал, что это не так. В доме находились два парня.

Один, лет двадцати двух, весь конопатый, похожий на простачка из сельской глубинки, другой — немного постарше, с тонким аристократичным лицом, серьезный и даже слегка смурной, как будто бы с пеленок сидел в государственных палатах.

Иван Степанович успел к ним приглядеться за последние три дня, с тех самых пор, как стал вести наблюдение за домом.