Сулла нависает тучей не только над Троадой, но и надо всей западной частью Понтийской империи. Если бы несведущий человек вдруг оказался на берегу Геллеспонта в этот день, то непременно сказал бы, что справа победители, а слева – на самом берегу – побежденные. На самом деле все обстояло наоборот. И Сулла не преминул воспользоваться правом победителя.

Он стоял возле своей палатки в окружении военных трибунов. А Митридат, в высоком золоченом шлеме, статный, широкоплечий, выхоленный, во всем новом, шелковом, блистательном, сошел с колесницы и направился к Сулле. Римлянин не шевельнул даже пальцем. Спокойно смотрел своими едко-голубыми глазами на приближающегося монарха. «Он расфуфырился так, – подумал Сулла, – словно приехал на победный пир». Митридат протянул руку. Улыбнулся. Произнес приветствие на латинском языке. Сулле сказывали, что Митридат – настоящий полиглот: свободно изъясняется кроме греческого и латинского по-египетски, по-еврейски, по-персидски, по-колхски. На латинском Митридат говорил так, словно родился в Лациуме – где-нибудь в Остии или Альба-Лонге. Для настоящего римлянина ему недоставало некоторого изящества в оборотах речи. Но этот недостаток улавливало только изощренное ухо.

Митридат застыл с протянутой рукой. И слова приветствия застыли на его губах.

Сулла сказал громко, но бесстрастно:

– Я ничего не прошу.

– Знаю, – сказал певуче Митридат, все еще держа на весу свою руку.

– Я ничего не прошу, – повторил Сулла, – а тот, кто просит, всегда должен говорить первый.

– Что говорить? Разве не все тебе ясно?

– Нет, – отрезал Сулла.

– Если говорить откровенно, – продолжал Митридат, – виноват не столько я, как это кажется иным.

– Кому, например? – ворчливо вопросил Сулла.

– И тебе в том числе.

– Это очень любопытно. – Сулла посерел лицом. Похолодел взглядом. Казалось, окаменел вовсе. Еще мгновение – повернется и скроется в палатке.

Митридат не обратил внимания на слова Суллы. Он говорил:

– Боги не всегда справедливо судят нас. Не всегда, на наш взгляд, разбираются в земных делах. Разве следовало им сталкивать меня с тобой? Что я плохого сделал тебе? А ведь именно они, великие боги, натравили тебя на меня, столкнули нас. И это глубоко несправедливо. К великому сожалению, некоторые из ваших высокопоставленных лиц не смогли уразуметь истинного положения вещей. Разве люди порою не могли бы помешать волеизъявлению богов, если воля эта не совсем устраивает обитателей земли?

– Постой, – грубо перебил его Сулла. – Твое замечательное ораторское искусство мне хорошо известно. И твоя ученость – тоже. Мне передавали, что ты знаешь персидские и еврейские притчи. И рассказываешь их, как прирожденный актер. Меня в Афинах тоже пытались учить уму-разуму на свой греческий лад.