Кашляет долго и сипло, а потом сплёвывает большой сгусток мокроты. Проклятые рудники.

— Смотри тэтэха у фраера, — раздаётся сзади довольный возглас.

— Вовка, я же тебе говорил, что он сам придёт? А ты чё? Не верил, щегол?

— Говорил-говорил, — подтверждает Вовка и вдруг резко свистит.

Из-за дома появляются ещё четверо парней. У одного охотничье ружьё, а у остальных финки.

— Ты чё, думал, мы тебя не просекли, как ты тут вдоль забора монтыхлялся? — улыбается Алик. — Ну давай, проходи, гостем будешь. Ждали тебя. Правда, не надеялись, что так скоро появисся.

— Ну, а чё тянуть, — ржёт Вовка, почувствовавший себя сорвавшим джекпот, — раз два и в дамки.

Я оборачиваюсь вполоборота.

— Чё зыришь? — щерится Вовка, расплываясь в улыбке.

Он румяный, пышущий здоровьем, сдобнотелый детина в майке-алкоголичке. У него пузико и толстые руки.

— Да вот, — отвечаю я, смотрю, — что это за Загрёб такой завёлся. Нерусский что ли?

— Погоняло тупое просто.

Он оказывается вспыльчивым и мгновенно, безо всякого промедления и перехода от улыбки к оскалу, бьёт рукоятью пистолета мне в лицо. Не бьёт, конечно, а пытается. Я реагирую гораздо быстрее, я же муха.

Распрямляюсь, как пружина, отбивая его руку левой и тут же наворачиваю ему правой по толстой мясистой роже и коленом по заплывшему жирком брюху, одновременно, доворачивая его и выставляя, как щит, между собой и Аликом.

Раздаётся треск, глухой стон и раскатистый выстрел. Всё это почти одновременно. Ого, высоко ставки подняты, так что не зря я дёрнул тушу Загрёба, перескочив за него. Алик чел конкретный, походу. Обрез, правда, на один заряд. Ух! Колотит адреналинчик, заставляет тело работать чётко и безотказно.

Я автомат, робот, терминатор, дрон-беспилотник, заряженный атомной бомбой. Аста ла виста, бэби.

Загрёб хрипит и покрывается кровавой слизью.

— Алик, ты Вовку шрапнелью что ли херакнул? — удивляюсь я. — Ну ты дебил, старый.

Он бросается ко мне и те четверо, что шли с другой стороны, тоже бросаются. Ну давайте, дурачки, пока папка на кураже. Надо было макарыча бесшумного брать, а не эту гаубицу. Сейчас весь шанхай на уши встанет. Я поднимаю толстую Вовкину руку, вращая его, как потёкшую в страстном танго партнёршу, и жму на спусковой крючок.

Сухой и горячий плевок разбивает колено Алику и заставляет его упасть на землю и катиться кубарем. Он заставляет его хрипеть. Он заставляет его орать и захлёбываться в туберкулёзном кашле.

А четверо смелых продолжают быть смелыми только по инерции. Они всё ещё бегут в мою сторону, и ружьё по-прежнему намекает на смертельную угрозу, а лезвия финок поблёскивают золотом в лучах послеобеденного солнца, да вот только лица этих ассасинов уже не выглядят так воинственно и уверенно, как неполную минуту назад.