Но в конце концов он прозвенел, и Несси волей-неволей пришлось оторваться от окна и пойти в переднюю — не так стремительно, как она когда-то, подпрыгивая, бежала за телеграммой, а медленно, со странным ощущением отрешенности от всего, — она как будто все еще стояла у окна и видела, как ее собственное тело медленно выходит из комнаты.

Письмо в длинном, твердом, внушительном на вид конверте с голубой печатью на обороте было уже у Дэна в руках, и глаза Несси приковались к нему. Она стояла в дверях, не видя улыбки, сморщившей рыжеватую, в синих венах, щеку Дэна и обнажившей его желтые от табака зубы, почти не видя и самого старика-почтальона, только смутно слыша слова, которых она ожидала: «По письму сразу видно, что оно важное».

Письмо было уже у нее в руках, ее пальцы, казалось, ощущали сквозь конверт толстую шершавую бумагу, глаза уже видели ее собственное имя, написанное тонким почерком в самой середине белого листка. Она не помнила, сколько времени созерцала это имя, но когда она подняла глаза, Дэна уже не было, а она и не поблагодарила его, ни слова ему не сказала! Взглянув на пустынную улицу, она почувствовала глухое раскаяние в своей невежливости, сказала себе, что загладит ее каким-нибудь образом в другой раз — извинится перед Дэном или подарит ему табаку на Рождество. А сейчас надо вскрыть конверт, который он ей вручил. Закрыв дверь, она повернулась и, решив, что ей незачем возвращаться в постылую гостиную, бесшумно прошла через переднюю в пустую кухню. Здесь она немедленно освободилась от письма, положив его на стол. Потом воротилась к двери, убедилась, что она плотно затворена, подошла и к двери в посудную, осмотрела ее таким же порядком и, наконец, видимо, убедившись окончательно в том, что она одна, подошла опять к столу и села.

Все произошло так, как она хотела, случилось именно так, как она мудро предвидела, и теперь она — в одиночестве, скрыта от посторонних глаз, делать ей больше нечего, ждать нечего, остается только открыть письмо.

Она опять посмотрела на него, но не тем неподвижным взглядом, как тогда, когда брала его от Дэна, а с все растущим нервным возбуждением. Губы вдруг онемели, во рту пересохло, и она дрожала всем телом. Она видела не этот длинный белый конверт, а себя самое, вечно согнутую над книгой, в школе, дома, в экзаменационном зале университета, и всегда над ней склонялась массивная фигура отца, отбрасывавшая на нее и вокруг нее вечную тень. Письмо, казалось, как зеркало, отражало ее лицо, и это говорило ей, что все, ради чего она трудилась, ради чего ее заставляли трудиться, вся цель ее жизни лежит здесь, на столе, вся она — в нескольких Словах на листке бумаги, который скрыт в этом конверте.