– Чижик! – Из-за ближайшего стола приподнялся здоровенный мужик с лицом, изуродованным багровыми шрамами. – А ну-ка, постреленок, спой мою любимую!

– Пива нальешь – спою, – отозвался мальчишка."

"– Эй, Васька, пива! – Мужик грохнул пудовым кулаком по столу. – Мне, и дружкам моим, и этому пацанчику!

Сбоку от стола приоткрылась обитая жестью дверь, из-за нее выбралась на свет коротконогая женщина с плоским, белым, как тесто, лицом. Она несла поднос, уставленный десятком кружек пива в окружении связки соленых баранок.

– Платить кто будет – ты, Рваный? – осведомилась она, прежде чем грохнуть поднос на стол.

– Я, я, не сомневайся, Василиса! – уважительно ответил мужик со шрамами.

– А я и не сомневаюсь! У меня не забалуешь, – Василиса скосила глаза на велосипедную цепь, подвешенную к поясу.

– Рваный нынче при деньгах, он угощает, – подал голос тщедушный старичок с белыми пустыми глазами. – Конкретного лоха на хорошие деньги развел. Под машину ему бросился, все вокруг соком клюквенным залил! Лох уж думал, насмерть человека сбил, рад был откупиться. Прямо сам Рваному деньги совал и еще спасибо говорил. Умора! Я глядел, чуть живот не надорвал, – и старичок тоненько, визгливо захихикал.

– Карась у нас такой, – поддержал беседу сосед белоглазого старика. – Карась у нас глазастый! Все заметит! Хоть и работает под слепого, а ничего интересного не пропустит. Карась, а ну покажи, как ты глаза-то свои вынимаешь!

Старик, не прекращая визгливо смеяться, ловко подцепил пальцем закрывающую глаз белесую пленку и хитро оглядел окружающих внимательным серым глазом.

– Пей, пацанчик. – Рваный пододвинул Чижику кружку. – Пей и пой! Ты ведь знаешь, какую я люблю!

– Любовь свою короткую залить пытался водкою… – затянул Чижик громким жалобным голосом.

 – И воровать боялся, как ни странно. Но влип в исторью глупую и как-то опергруппою я взят был на бану у ресторана…

– Хорошая песня, – Рваный вздохнул и обнял Чижика свободной рукой. – Как будто про меня поешь…

Маркиз, воспользовавшись тем, что все присутствующие занялись собственными делами, скользнул в ту дверь, из-за которой периодически выходила Василиса со своим подносом.

За этой дверью оказался еще более мрачный подвал, едва освещенный тусклой пыльной лампочкой.

По стенам этого подвала стояли огромные бочки, из одной такой бочки Василиса цедила пиво в щербатую кружку.

– Ты куда лезешь? – проговорила она, покосившись через плечо на Маркиза. – Я вам всем сто раз говорила – ко мне сюда не суйтесь! У вас свои дела, а у меня свои!

– Пардон, мадам, – Леня склонил голову и щелкнул каблуками. – Хотел выразить вам свое восхищение!

– Чего? – переспросила хозяйка, и на ее плоском лице появилось выражение недоумения, постепенно переходящего в недовольство.