Теперь надо было спуститься вниз. Кружевная фата-паутинка окутывала Орелию бережным облаком. Она сошла вниз, и маркиз замер при виде нее. Молча он преподнес ей букет — не лилии и не экзотические орхидеи, но букет полураспустившихся маленьких белых розочек, очень трогательный и нежный. И снова он молча поцеловал ее пальцы, а затем, продев ее руку в сгиб своего локтя, повел по длинным извилистым коридорам, и наконец они вошли в домовую церковь дворца.

Тихо играл орган. Это был Иоганн Себастьян Бах. Токката и фуга ре-минор, определила Орелия, прежде уже слышавшая эту музыку в церкви, куда в один из приездов в Лондон водил ее дядя Артур. Сейчас она его вспомнила — и вспомнила свою любимую Сару. И Кэролайн — самых близких людей, в самый счастливый из всех часов ее жизни…

Резные скамьи были пусты, и только у алтаря возвышалась одинокая фигура капеллана. Золотисто-красный вечерний свет сиял в разноцветных витражах вверху, делая ярче их краски, пахло розами и жимолостью, и когда брачный обряд начался, Орелии даже почудилось, что она слышит откуда-то пение ангелов…

Рука в руке, маркиз и Орелия тихо и торжественно повторили за капелланом слова священных обетов. А после тем же путем пошли обратно, и маркиз ввел Орелию в маленькую нарядно убранную для них гостиную, глядящую окнами в сад, где тоже цвели для них розы. Лакей закрыл дверь, и, прежде чем обнять свою молодую жену, маркиз посмотрел на нее долгим взглядом.

— Моя жена, моя любовь, моя жизнь! — И голос его дрогнул. Горячая волна внутри, нахлынув, не дала ему говорить.

Как долго они пробыли здесь, впоследствии Орелия не могла бы сказать. Она чувствовала только, какое это трепетное блаженство, волшебство, всепоглощающая, всеобъемлющая, не изведанная до сей поры радость — быть рядом с любимым! А после они перешли в другую комнату, где на овальном столике их ждали белоснежные цветы в низкой вазе и был сервирован свадебный ужин.

— А знаешь, мы едим вместе уже не впервые… — улыбнулся маркиз.

Они не замечали, что ели, а когда слуги ушли, они еще долго вели беседу. Казалось, им так много надо поведать друг другу, столь о многом еще рассказать и узнать: ему — о ней, ей — о нем, что только бой каминных часов напомнил о времени.

Было уже очень поздно. Она затихла и, посмотрев на маркиза, на своего мужа, безошибочно поняла, о чем он сейчас безмолвно просит ее. Она поднялась, и они постояли, глядя друг другу в глаза. Он к ней не прикоснулся, но она сама пошла к лестнице и стала подниматься в спальню. Там ее ожидали горничные. Они сняли с нее платье и тиару и расчесали ей волосы, а потом задули свечи, оставив только по одной с каждой стороны кровати, и удалились.