Нет, то было настоящее счастье… Так вот, значит, что это такое — любовь! Вот что она искала, вот наконец пришло то, чего она ждала и была уверена, что оно когда-нибудь к ней придет! Что оно найдет ее, где бы она ни была!

А затем ее сразу ударила мысль: ведь маркиз принадлежит ее двоюродной сестре Кэролайн! И она почувствовала унизительность своего положения и устыдилась того, что может предательски поступить по отношению к кузине. В этой своей радости — уже поступила предательски! Но… разве можно предавать и чудо любви, забыть навсегда об охватившем ее чувстве? Однако сестра — ее обязательство, возложенное на нее судьбой.

Кэролайн была ей завещана — как и ее благополучие! Она, Орелия, должна быть ее защитой, научить ее жить в соответствии с Долгом и велениями Совести! Разве может она, Орелия, вести себя столь недостойно — влюбиться в человека, за которого Кэролайн вот-вот выйдет замуж?

И сразу же, словно кто-то подсказал ей ответ — может быть, это была Сара или дядя Артур? — Орелия поняла: ее любовь к маркизу не должна доставлять и никому не доставит боли.

Ее любовь — сокровенная тайна, и она, Орелия, не вправе запятнать эту любовь, превратив ее во что-то низменное и чуждое тому духовному экстазу, который снизошел на нее. Она любит обоих: и Кэролайн, и маркиза, и поэтому ее долг — помогать им. Ее любовь к ним должна и ее самое сделать более великодушной и чуткой. Она должна забыть о себе и сделать все, чтобы они тоже познали то невыразимое блаженство взаимной любви, которое она только что испытала…

Эта мысль так захватила Орелию, что некоторое время она стояла молча, все так же глядя на деревья в саду и кусты у края террасы, пока ее не вывел из этого состояния голос маркиза:

— Да, мне очень понравились эти стихи… — Она постеснялась высказать вслух предположение, что эти его стихи посвящены ей, и поблагодарить его.

— Но вы так и не ответили на мой вопрос! — помог ей маркиз преодолеть эту неловкость.

О, столько вопросов она себе задавала! Но на какой же вопрос она должна ответить маркизу?

— Я спросил, прощаете ли вы меня, хотя сам я не считаю возможным извинить ни то, что я сказал вам, ни особенно то, что я о вас подумал.

Это непростительно! Единственное, о чем я могу еще умолять вас, Орелия, так это чтобы вы доверяли мне…

— Но не следовало бы и мне так… говорить с вами, как я говорила… — тихо отвечала она, — и я вам верю, милорд, и всегда… верила. Дело в том, что я была очень уязвлена мыслью… что вы так плохо обо мне думаете! Мой рассудок страдал, и сердце страдало…

Они опять немного помолчали.