Посмотрев на мужа, он предложил, совсем как школьник:

— Давай сделаем домашку вместе.

Тот вопросительно повел бровью:

Слава, отпив кофе, спросил:

— Какое твоё самое приятное воспоминание обо мне?

Лев уткнулся в свою чашку, будто смутился. Неловко повозив ложечкой по кругу, он спросил:

Слава ответил прямо:

— Девятнадцатое апреля, две тысячи шестой.

Лев, улыбнувшись, засмущался еще сильнее и отвел взгляд. Слава тоже улыбнулся — его реакции.

— А для тебя тот день — приятное воспоминание?

Он тут же пожалел о своём вопросе, подумав, что не готов услышать: «Нет».

Но Лев, замявшись, всё-таки ответил:

— Ты не уверен… — заметил Слава.

— Просто… просто оно как будто последнее из приятных.

— Неужели больше ничего приятного за пятнадцать лет не было? — удивился Слава.

Лев завозил пальцем по влажному ободку кружки, в тишине квартиры раздался тоненький скрип. Потом сказал:

— Было. Но как будто больше никогда не будет… так, как было тогда.

— Что ты имеешь в виду?

Лев вздохнул, посмотрел в сторону и замолчал. Слава догадался, что он пытается сначала сформулировать проблему для себя самого, а потом уже — для него.

Он терпеливо ждал, пока Лев не заговорил:

— Я имею в виду, у нас было так мало… хорошего времени. Всего один год. Это ужасно мало.

Слава нахмурился, не понимая его систему подсчета «хорошего».

— Что ты имеешь в виду?

Он дрожаще выдохнул, посмотрел в потолок и проговорил:

— У меня в жизни ничего хорошего не было. Мне постоянно приходилось думать о выживании. Сначала в детстве, а потом… Сам знаешь, Америка и… Я просто пытался не спиться. А потом появился ты и я вдруг понял, что можно вообще-то и просто жить.

Любить. Радоваться новому дню, потому что в этом дне снова будешь ты. И всё, что тогда было… Как мы рисовали на стенах, и как впервые поцеловались, и как гуляли по ночам, и как ездили в Петербург, где ты прыгнул в реку, и как потом в ванной… Ты и сам знаешь. Я постоянно это вспоминаю. Наш первый новый год, первые дни рождения друг с другом — я не понимаю, почему нам досталось это счастье в единственном экземпляре. Ведь в мой следующий день рождения Юля уже болела. И на Новый год. И в твой следующий день рождения — тоже. И было невозможно об этом не думать. И всё стало таким… другим. Ты переживал за неё, я переживал за тебя, и думал, что должен что-то сделать. А после её смерти всё стало хуже еще раз в десять… — заметив, как по щекам бегут слёзы, Лев смахнул их рукавом рубашки и резко посерьезнел: — Ладно, извини, я говорю не то.

Слава запротестовал:

— Нет, ты говоришь то! — он потянулся к нему, положил свою ладонь поверх его руки. — Продолжи.

— Да я уже всё сказал…

— Ты не чувствуешь наши отношения счастливыми? — уточнил Слава.