Помещение наполнил тонкий голос Люды Кош:

– «Эти милые кудряшки…»

– Ая-яй, – покачал головой Амаров, глядя, как чьи-то темные жилистые руки ласкают обнаженную спину Люды.

– Неплохая кошка, – сказал Шарифов.

– Ух, – выдохнул Амаров. – Блондинка. Тонкая, как тростиночка. Хороша.

– Через три дня приезжает к нам на гастроли.

– Да? – с еще большим интересом посмотрел на экран Амаров. Мелькнула упругая грудь певицы, и азербайджанец покачал головой. – Блондинка.

На него с новой силой нахлынули романтические чувства.

– Я пошел? – спросил Шарифов.

– Иди, Сахиб.

Иди, дорогой. – Амаров устремил свой взор куда-то вдаль.

Шарифов вышел из комнаты. Посмотрел на забравшуюся с ногами на диван блондинку. Та зло переворачивала страницы «Космополитена», при этом половину из них рвала. Ее уязвляло, когда так бесцеремонно выставляют из кабинета. Она начинала чувствовать свое место, а это ей ох как не нравилось. Каждая женщина мечтает стать Клеопатрой, и каждой не по душе роль рабыни. Но роли не выбирают. Их дает какой-то режиссер где-то там наверху, в небесных высях. И нередко без учета достоинств, исходя лишь из каких-то своих соображений, может, даже по блату.

– Иди, Надя. Хозяин зовет, – сказал Шарифов.

Надя презрительно повела плечами, отвернулась. Но потом поднялась с дивана.

– И поласковее с ним.

– Фи, – поджала она губки, поправила блузку, чуток опустив вырез, и шагнула в кабинет.

– «Эти милые кудряшки», – опять донеслось оттуда.

Люда Кош ждала, когда Василий откроет дверцу «Вольво». Она могла бы и сама открыть дверцу машины, но не хотела терять лицо перед публикой.

«Вольво» приткнулся на временной стоянке у приземистого длинного здания аэропорта Домодедово.

Василий, шепча под нос ругательства, открыл дверцу и поклонился. Люда подала ему руку – недавно видела такое в мелодраме из жизни английского высшего общества. Вылезла из машины. Огляделась.

Тут как тут. Их немного – человек десять. Но это испытанные фанаты – несколько прыщавых юнцов, на которых невозможно смотреть без слез, и некрасивые, с тоской в глазах и с мечтой о красивой, потусторонней богемной жизни девчушки.

Одна из девчушек первой подбежала к Людмиле и, потупив глаза, всучила ей букетик дешевых цветов.

Певица приняла его, снисходительно кивнув.

– Автограф. Пожалуйста, – со светлой надеждой попросила девчушка, протягивая фотографию и обгрызенную шариковую ручку.

Люда сейчас выглядела эффектно, одетая в скромный безумно дорогой кремовый французский костюм и элегантную шляпу. Эту шляпу она едва не натянула на голову своему модельеру, но тот убедил ее не делать этого. И оказался прав – шляпа шла певице, действительно придавая определенную долю той самой светскости, о которой она так мечтала.