Мне до сих пор не верится, что Вепрь оказался таким внушаемым. Повелся на странные наветы и даже не удосужился ничего проверить. Кто такой старец Тимофей, я в душе не ведаю. Но и объясняться со сбрендившим мужиком не собираюсь, потому и ушла. Честно говоря, я почему-то ждала, что хотя бы утром Родион примчится за мной. И до сих пор втайне надеюсь застать его под подъездом. Но во дворе пусто. Да и в двери не маячит записка.

«А ты думала, что он проползет на коленях по лестнице и станет молить о прощении? Вот наивная! — усмехаюсь, прекрасно понимая, что мой так называемый муж и пальцем не ударит, чтобы вернуть меня. Я всхлипываю, но тут же обрываю глухой и никчемный плач. — Тебе заняться нечем? — сержусь я на себя. — Лучше соберись с мыслями и найди брошку!»

Я снова оглядываю чудесное бабушкино жилище. Маленькая однокомнатная квартирка, сплошь увешанная картинами и фотографиями. Невысокая горка на гнутых ножках, тахта и книжные полки, тянущиеся по одной из стен от пола до потолка. Тайников тут не слишком много. Подарочный томик Гете, где вместо страниц в переплет вставлена коробка — так себе схрон, но найти в обилии книг именно эту почти невозможно. Только если знать, где бабушка хранила драгоценности. Я отчетливо помню, куда клала брошку. Но сейчас ее здесь нет. Равно как и бабушкиных сережек с рубинчиками, вправленными в золотые лепестки. Зато поломанные золотые часы и кольца на месте.

«Если бы кто украл, забрали бы все», — натужно вздыхаю я и лезу в железный ящичек, вмонтированный под ванной. Но там только деньги, пара сберегательных сертификатов на предъявителя и документы на квартиру. Никакой ювелирки…

— Странное дело, — шепчу, выгребая наличность. — Ну куда ты могла подеваться? — обращаюсь я к любимой побрякушке. Но так и не могу вспомнить, куда ее положила. Интуиция подсказывает мне, что брошки в квартире нет. — Этого не может быть! — вступают мозги в спор с чуйкой. — В дом никто не заходил. Замки целые.

«Перестань паниковать, Майя, — просит меня здравый смысл. — Нужно собраться и лететь за Мелиссой. Времени мало. План Веприцкого, конечно, хороший, но не мешало бы продумать детали. Найти бы напарника».

Вот только где его взять?

Поднимаюсь с кафельного пола и внимательно смотрю на свое отражение в зеркале.

— Эх, Веприцкий, — усмехаюсь горько, — такую красоту проворонил!

Я еще с минуту сумрачно таращусь на себя, жалея, что оказалась Родиону совершенно ненужной.

«Спрошу я стул, спрошу кровать:

“За что, за что терплю и бедствую?”

“Отцеловал — колесовать:

Другую целовать”, — ответствуют», — проносится в башке с надрывом.

— Ладно, Родичка, целуй портреты, слушай своих очумелых родственников, — фыркаю, перебирая непослушные прядки, — а я уезжаю, мой дорогой! Счастливо оставаться.