Она прислонила ладонь к его груди, мягко надавила. Отпустить было нелегко.

Сдерживая стон, Рэйт скинул ноги на тростниковую циновку, схватился за ребра, бок — одна большая вмятина. Он смотрел, как она одевается: черная, перед белой занавеской. При тусклом свете глаз выхватывал мелкие подробности: перекаты мускулов на спине; жилки на стопе; румянец вдоль скулы, когда она отвернулась. Нельзя понять, улыбается она или хмурится.

Рэйт опустил взгляд на завязанную руку. На минуту он позабыл о боли, теперь она вернулась вдвойне. Он потрогал предплечье и вздрогнул, вспоминая, как в последний раз мелькнуло лица брата, так похожее и непохожее на его лицо. Словно они — две звериных головы на носу и корме одного корабля, вечно глядящие в разные стороны. А теперь голова только одна, и корабль без курса отдан на волю течения.

— Будто до сих пор обгорает. — Он шевельнул пальцами, и предплечье ожгло до локтя.

— Может, чем помогу я?

— Никто ничем не поможет.

Они сидели бок о бок, в молчании, ее ладонь неподвижно лежала на его руке. Сильные, но нежные, ее ладони.

— Оставаться нельзя. Прости.

Он собрал раскиданную одежду, но пока одевался — начал плакать. Вот пытался непослушной обожженной кистью застегнуть пояс, а через миг зрение расплылось, и плечи сотряслись от беззвучных всхлипов.

С таким надрывом он не плакал никогда. Ни разу в жизни. Сколько бы ни был бит, сколько бы ни терял, сколько бы надежд ни развеялись прахом, рядом всегда стоял Рэкки.

И теперь, начав плакать, как остановиться? Как возвести запруду заново, когда поток уже хлещет в разлом? Вот в чем беда с твердым и несгибаемым характером. Если однажды твоя закалка треснет, обратно ты себя уже не соберешь.

Она обхватила его голову, уткнула лицом себе в плечо. Тихонько баюкая, покачиваясь вперед-назад.

— Шшшш, — зашелестела она ему на ухо. — Шшшш.

— У меня не было родных, кроме брата, — прошептал он.

— Я знаю, — отвечала она. — И у меня.

— Наверно. Понемногу.

Она приладила на нем пояс — протащила потерую лямку сквозь потертую пряжку, пока он стоял, свесив руки. Он никогда не мечтал быть рядом с женщиной, которая бы застегивала ему ремень, но это оказалось приятным. Никогда рядом не было того, кто бы за ним ухаживал. Разве что Рэкки.

Она подняла голову — слеза прочертила полосу и на ее лице. И он потянулся утереть слезу, стараясь быть мягким, как она. В его кривых, ноющих, коростовых, сбитых пальцах совсем не ощущалось ласки. Не ощущалось, будто руки его сгодятся на что-то, кроме убийств. Брат то и дело твердил, что любовник из него никакой. Но он все равно старался.

— Я не знаю даже, как тебя зовут, — проговорил он.

— Я — Рин. — И она отодвинула занавеску алькова, где притулилась ее койка.

Он похромал из кузницы вверх по ступеням, одна рука прислонена к стене.