— Знаешь, что меня пугает? — вдруг произнесла Засекина, не поднимая глаз от клинка. — Дроздов жил местью за мёртвую женщину двадцать лет. А я… я уже десять лет живу только мыслью отомстить Шереметьеву за родителей. Иногда ловлю себя на том, что не помню, какой была жизнь до этой одержимости.

Она помолчала, продолжая полировать сталь.

— Что если я стану такой же? Ослеплённой жаждой крови, готовой на любую жестокость ради мести?

— Расскажи мне о том дне, — вместо ответа попросил я, понимая, что ей нужно выговориться. — О дне, когда всё началось.

Ярослава отложила ветошь, посмотрела на меня. В её серо-голубых глазах плескалась старая боль.

— Я рассказывала, что видела, как Шереметьев убил отца. Но не всё, — она сделала глубокий вдох. — Я пришла в тронный зал предупредить отца о странных передвижениях стражи. Опоздала на минуту. Предатели уже ворвались, отец уже сражался. Он увидел меня в дверях и… специально сместился в сторону от выхода, уводя бой подальше. Крикнул что-то про мать, чтобы убийцы думали, будто он зовёт её, а не прогоняет меня.

Княжна взяла точильный камень, начала выводить невидимые зазубрины на лезвии.

— Я спряталась за колонной. Не из трусости — понимала, что в открытом бою только помешаю. Думала, смогу ударить со спины, помочь… Наивная шестнадцатилетняя дура.

Движения точильного камня стали резче, злее.

— Отец сражался как лев. Троих предателей положил, прежде чем… Шереметьев подобрался сзади, когда отец отбивался от атаки спереди. Я видела лицо этого урода — он улыбался, вонзая клинок между лопаток. А потом наклонился и что-то прошептал умирающему. До сих пор не знаю что.

Я не перебивал, позволяя ей изливать душу.

— Я выскользнула из зала, пока предатели делили власть над телом моего отца. Побежала к матери, но она уже знала — сердцем почувствовала. Мать… — голос Засекиной дрогнул. — Елизавета Волконская, гордость своего рода. Она всегда знала, что при дворе опасно. Учила меня различать яды по запаху, распознавать ложь и скрытые угрозы по лицу собеседника. Словно предвидела катастрофу.

— Она передала тебе меч? — спросил я, кивнув на эспадрон.

— «Бурю», — подтвердила княжна. — Родовой клинок Засекиных. Мы смогли забрать его из дворца, когда бежали. Перед смертью… она прожила ещё год после отца, но это была не жизнь, а медленное угасание. В последний наш разговор сказала: «Не дай мести сожрать тебя изнутри, как сожрала меня скорбь». А через день её не стало.

Я продолжал чистить свой клинок, давая ей время.

— В Твери было тяжело? — мягко спросил я.

— Варя приняла нас. Моя подруга детства, ставшая к тому времени правительницей Твери, — Ярослава усмехнулась без веселья. — Она предлагала содержать меня при дворе, но я не хотела быть нахлебницей.