Лишь теперь я поняла, что Том за минувшие годы завел новых друзей и живет собственными планами и надеждами. Жизнь каждого из нас шла своим чередом.

— Приходи сюда вечером, — сказал Том, словно бы желал, чтобы я поскорее ушла, пока меня не узнал отец. — Посмотришь представление, поглядишь на отца в работе, послушаешь музыку — и тогда, может быть, и ты «заболеешь» цирком, как многие другие.

Я не испытывала к брату ничего, кроме жалости. А что еще можно испытывать к человеку, сознательно разрушающему себя?

Остаток дня я провела в номере мотеля, пытаясь отдохнуть и расслабиться.

Похоже было, что мне не удастся переубедить Тома, и все же я хотела попытаться еще раз.

Часов в семь вечера я переоделась в обычное летнее платье и вновь отправилась в цирк. За прошедшие часы там произошли удивительные перемены: медленно вращалось «чертово колесо», украшенное гирляндами лампочек, по всей площадке сверкали разноцветные огоньки, звучала веселая музыка, гуляла нарядная публика, — все это создавало особую, приподнятую атмосферу волшебного праздника. Унылые и обшарпанные днем вагончики и строения теперь выглядели, словно новенькие, радуя глаз яркими золотыми и красными красками.

Все новые толпы людей заполняли площадь перед цирковым шатром, и на лицах у них светилась неподдельная радость. Я с интересом разглядывала публику, пришедшую на представление: девушек моего возраста, в коротеньких юбочках, жмущихся к своим парням, растерянных родителей, с трудом удерживающих за руку детей, норовящих вырваться и побегать самостоятельно по территории, где столько необычного, что дух захватывает, пожилых людей, привыкших коротать вечера, сидя в кресле-качалке на веранде.

В свои восемнадцать лет я ни разу не была в цирке. Мое знакомство с ним ограничивалось представлениями, которые показывали по телевизору, но здесь, в непосредственной близости от арены, возникали совершенно иные, новые и сильные, ощущения: шум возбужденной толпы, громкая музыка, запахи животных, сена, пота, опилок и навоза, жареных сосисок и гамбургеров, мороженого и кукурузных хлопьев — все это кружило мне голову, наполняло душу странным возбуждением и восторгом.

Почти голые и вульгарно накрашенные девицы в блестящих купальниках соблазнительно вертели бедрами на небольших помостах, развлекая публику перед началом основного представления. Уродцы с поразительной невозмутимостью демонстрировали всем желающим свои убожества. И глядя на все это, я впервые, кажется, начала понимать, что так потрясло воображение двенадцатилетнего деревенского паренька из горного шахтерского поселка Уиллис и на всю жизнь запечатлелось в его памяти.