Из тех, кто был в нашем полку на момент начала моей службы, три четверти офицеров погибли или получили раны, превратившие их в инвалидов. Я год как командую ротой инфантерии, и за это время у меня под началом не осталось ни одного рядового, что был в составе подразделения на момент получения мной должности командира роты. Все погибли или изувечены…

Дождавшись, пока бокал наполнят вновь, чародей жестом приказал оставить здесь же и бутылку.

— У меня не раз на руках умирали друзья, я сам дважды оказывался на грани гибели, не говоря уже о менее серьезных ранах, которых и не сосчитать… И это первый мой отпуск за три года.

Я терял друзей детства и юности и родню — почти в каждом письме, что пусть и изредка, но приходили и удавалось получить, упоминания о том, кто из моих знакомых погиб, — тяжело продолжил Андрей. — А эти сволочи стоят, сытые, довольные жизнью, пьяные и веселые, баб обсуждают! Пока другие кровь проливают за этих сволочей!

— Но Андрей, ведь вполне может быть такое, что они тоже в отпуске, как и ты, — заметила Лена. — Разве не стоило хотя бы попытаться разобраться?

— Я даже не буду ссылаться на чутье, которое есть у каждого, кто выживает в той бойне, что творится на границах, — усмехнулся Андрей.

— Хотя одного его хватит, чтобы безошибочно понять, что за маг передо мной… Все куда проще — я знаю, на что способны боевые маги бояре. Особенно из Великих Родов… Если бы передо мной был прошедший войну Шуйский равной мне силы, то как бы пьян он не был, у меня не имелось бы ни единого шанса на победу. Древние боярские Рода, особенно Великие, слишком хорошо учат своих. Знания, индивидуальная подготовка, алхимия, на которой они взращены — всё это дает им огромные преимущества. И если бы у него был боевой опыт, настоящий боевой опыт, то у меня не было бы ни единого шанса, особенно против троих. В общем, они явно не воевали…

Сделав ещё один хороший глоток, он, поморщившись, оглядел зал и с нотками злости добавил:

— Да и вообще, вот смотрю я на Петроград и не понимаю, чего тут все такие радостные? Ходят по ресторанам и кабакам, каждый день дают балы и устраивают приемы, сидят в салонах, таскаются по борделям… Мы там каждый день кровь проливаем и гибнем, а народ тут веселится, будто ничего и не происходит! Это же неправильно, мерзко даже, подло по отношению к тем, кто сейчас сражается!

— А как, по-твоему, должно быть? — прикусив губку, ответила девушка.

— Все должны ходить с мрачным выражением лица, в глубоком трауре, и говорить только о войне и смерти? Жизнь должна замереть?

— Я такого не говорил, — возразил Рублев. — Не нужно утрировать.

— Все устали от войны, Андрей, — вздохнула девушка. — Мне сейчас девятнадцать.