Мысленно пожелав Владу подцепить герпес, со вздохом направляюсь в святыню, то бишь в спальню деда, которую я клятвенно обещал себе не трогать. Если там Сеня питекантропа на своем вертеле жарит, вытряхну их в коридор.

Но когда я открываю дверь, выясняется, что жареным тут и не пахнет, а пахнет ванилью и жасмином, потому что в королевской опочивальне, высунув длинную ногу из — под одеяла, спит Бэмби.

«Вали отсюда, — услужливо подсказывает здравый смысл. — К Боре ляг, или у Сени свечку подержи. Еще внизу есть диван. Сидения в Камаро разложи, в конце-концов»

«Трусы снимай и под одеяло, — перебивает его ЭмДжей. — даже думать тут нечего»

Трусы я не снимаю, но дверь закрываю и на кровать ложусь. В конце концов, какого черта я должен спать в машине, слушать храп Бори или смотреть на дергающуюся задницу Сени. Я вообще сюда первый приехал.

В комнате щедро работает кондиционер, включенный дорвавшейся до холода Бэмби, а так как она заграбастала все одеяло, мне приходится тактично его отвоевывать. Ни-ка недовольно сопит, но одеяло великодушно жертвует, после чего поворачивается ко мне задом. Мне бы успокоится и уснуть, но какой тут на хер сон, когда у меня перед глазами маячат два упругих полушария, разделенные тонкой полоской стрингов и голая поясница под задравшейся футболкой.

Чувствую себя как в четырнадцать, когда впервые на вечеринке с девчонкой лежал в кровати. Даже пальцы колет от того, как я хочу ее потрогать.

Протягиваю руку и касаюсь дотрагиваюсь до ее бедра. Горячее и шелковистое. Еще бы, я душевно его отхлестал. Чувствую себя извращенцем, который лапает девчонок во сне. Но у меня железобетонное оправдание: я больше недели не трахался, а на Бэмби у меня неконтролируемо стоит.

Мерное дыхание Ни-ки переходит в ускоренное сопение, очевидно от того, что моя рука гладит ее бедро. Это само собой как-то выходит. Я просто не могу остановиться. Бэмби что-то невнятно бормочет, и даже мысленно готовлюсь к пощечине, если она сейчас проснется, но вместо этого она тихо стонет и сильнее отклячивает зад.

Мысленно смиряюсь с тем, что я долбанутый извращенец, я продеваю палец в полоску ее стрингов и несильно тяну. Ни-ка издает какой-то звук похожий на хныканье, от которого я окончательно дурею, и скольжу пальцами по ее животу к груди и глажу сосок, давясь собственной слюной. Я точно больной.

Раздается еще один сладкий стон, за которым следуют тычок локтем и сонный голос очнувшегося олененка:

— Эй… какого черта…

У меня слишком стоит, чтобы смутиться или дать заднюю, поэтому я тяну полоску ткани сильнее и, сжав ладонью ее грудь, целую ее шею.

— Свои, Бэмби. Всего лишь взымаю должок.

На секунду Ни-ка превращается в камень, и я слышу ее утяжелившееся дыхание.

— Говорил, что пальцем ко мне не притронешься.

— Соврал.