На самом деле, у меня все не так уж и плохо: волосы причесаны, одежда чистая, и кофе я пью каждый день. А вчера мне какой-то симпатяга на БМВ пытался свой номер продиктовать. Я, конечно отказалась. Во-первых, я в Максима по уши влюблена, а во вторых, тачка у него красная.

«Хатико» я все же включаю и, уложив ноутбук на соседнюю подушку, разглядываю экран. Почему-то сегодня страдания верного японского пса меня не трогают. Очерствела я, что ли, за неделю.

А потом слышу это. Стук в дверь, от которого тело начинает колоть горячими иглами и трясти. Потому что я точно знаю, кого обнаружу по ту сторону.

Я сажусь на кровать и, закрыв глаза, отсчитываю до пяти, чтобы убедится, что при подъеме не шлепнусь в нервный обморок. Вроде порядок. Голова не кружится и не тошнит. Встаю и нетвердым шагом направляюсь в прихожую.

Дверь я открываю, не заглядывая в глазок. Для чего? Мое натертое восьмидневной разлукой сердце не может ошибаться.

Максим молча шагает за порог, и я не делаю попытки отшатнуться. А когда он перехватывает ладонью затылок и впивается губами в мой рот, я ему отвечаю. Пусть мир рухнет, но сейчас мне нужен его поцелуй. Также как нужны эти жадные прикосновения и горько-цитрусовый запах. Есть что-то правильное в традиции последнего желания приговоренного к смерти. Руки Максима, сдирающие с меня футболку — то самое желание.

Мои движения нетерпеливые и резкие, когда я расстегиваю ремень на его джинсах, его губы — требовательные и отчаянные. Мои, впрочем, тоже, ведь мне нужно украсть для себя как можно больше его вкуса.

Если у жизни и есть такая опция: выпасть из реальности, то сейчас я ей в полной мере пользуюсь. Становится неважно, что Максим улетает, а я остаюсь без него; неважно, что мои чувства к нему, очевидно, сильнее; и что когда он покинет мою квартиру, мне будет в тысячу раз больнее, чем было с утра. Сейчас я плаваю в одноразовом вакууме, где нет места мыслям и правильным поступкам. В этом вакууме я влюбленная и глупая. В нем я просто чувствую.

Мы тяжело дышим в унисон, не прекращая сеанса взаимного раздевания. Вернее, раздирания одежды друг на друге. Пятимся, спотыкаемся, натыкаемся на стены. Я ударяюсь спиной о дверь спальни и едва не падаю из-за шорт, застрявших в щиколотках, но Максим подхватывает мою талию и сваливает нас на кровать.

Его губы отрываются от моих впервые с той секунды, как он вошел, и мы встречаемся глазами. Тело на мне тяжелое и горячее, а эрекция грозиться оставить вечный слепок на животе. Было бы символично.

— Ты мне очень дорога, Ни-ка, — охрипшим голосом шепчет Максим, касаясь меня кончиком носа. — Я не знаю, что мне делать.

Помимо очков нужно было Джареду пририсовать беруши, чтобы не оглох, потому что в этот момент он входит в меня. Отвыкла я от такого размера за две недели.