– И замолчала, задумавшись. – Мне нужно время, чтобы подумать над этим, повспоминать подробно все, что я увидела и заметила в гримерке. Есть некоторые моменты, которые меня задели.

– Ты думай, думай, Глаша, – самым серьезным образом попросил Юрий. – Я возлагаю на тебя большие надежды. У тебя особое видение и память особенная. Ты вообще девушка такая… Я же помню, как ты могла найти любой спрятанный или потерянный предмет и вычислить «преступника».

– Мне просто везло, – засмеялась Глафира, вспомнив игры в сыщиков, одно время так увлекавшие весь их класс. Как обычно, с ее легкой подачи. – Лучше скажи мне, друг мой Юрий, сможем ли мы завтра репетировать?

– А ты как, ничего? – поинтересовался Лапин ее душевным самочувствием. – Не потрясла тебя картина смерти? Сможешь спокойно работать?

– Картина смерти не потрясла, но была крайне неприятна. Работать смогу, – словно закрываясь и отгораживаясь от него, ровным тоном ответила Глафира.

Возникшую между ними было легкую напряженность разбил прозвучавший громче обычного в повисшей неловкой тишине звонок смартфона.

– Да, – ответила Глаша.

– Глашенька, – спросила Зина Осиповна, – вы там закончили с товарищем капитаном?

– Мы закончили? – обратилась Глаша к Юрию.

– Десять минут, – словно извиняясь, развел тот руками. – Запишу показания, подпишешь, и все.

– Десять минут, – сообщила Глаша Зине Осиповне.

– Тогда потом зайди к Тихону Анатольевичу, он просил.

– Не загоняйся, Глаш, – примирительно произнес Лепин, – это нормально для мента задавать неприятные вопросы, подозревать, выспрашивать, высматривать.

– Не буду, – кивнула, соглашаясь, Глафира и поторопила: – Давай поскорей заканчивать.

Тихон Анатольевич, скрестив руки на груди, стоял у окна, задумчиво глядя на улицу, не оторвавшись от созерцания только ему ведомой картины, даже тогда, когда, коротко стукнув, в кабинет вошла Глафира.

– Вы как, Тихон Анатольевич? – спросила она, не став церемониться с его отстраненной задумчивостью.

– Плохо, Глаша. Никак не могу осознать, что ее… – Он немного помолчал и таки выдавил из себя: – …Что ее нет. Это кажется полным, совершенно невозможным абсурдом. – Посмотрел задумчиво на Глафиру и вдруг спросил с явно читаемой ноткой упрека в чуть дрожащем голосе: – А ты, Глаша? Неужели ты настолько сильно ее не любила, так обижалась на нее, что даже не ужаснулась, увидев убитой? Не пожалела?

Глаша не ответила, стояла и смотрела ему в лицо. Молча. И думала – что это? Великолепная игра большого актера или истинная скорбь, смятение и растерянность от внезапно обрушившегося горя?

– Прости, – неожиданно извинился Грановский и устало потер лоб. – Это я от горя и невозможности осознать ее смерть на тебя нападаю.

Глафира снова не ответила.