Они парили, смакуя каждое мгновение этой красоты, понимая со всей очевидностью, насколько им повезло – вот так, вместе и в такую высь…

– Глафа! Глафа! – ворвался в сон Глафиры детский перепуганный, полный слез голосок. Так иногда называла ее маленькая Агата, и было это более чем странно, потому как ребенок совершенно четко и правильно произносил все буквы и звуки. Объяснить природу столь странного обращения Агаша не могла, отвечая односложно:

– Нравится.

– Глафа!

Проснувшись почти окончательно, Глафира сообразила, что зов ребенка ей не приснился: требовательно выкрикивая ее имя, малышка настойчиво хлопала ладошкой в дверь комнаты.

– Я сейчас! – подскочила Глаша и ринулась было прямиком к двери, но у самого порога спохватилась. – О господи! – Открывать ребенку в чем мать родила несколько неосмотрительно, так сказать.

Метнулась к креслу у окна, на котором утром оставила шелковый пеньюар, торопливо натянула на себя, путаясь в рукавах, и спешно завязала поясок.

Распахнула дверь и подхватила на руки плачущую малышку.

– Ну что ты, детка? – Она прижала ее к себе, утешая.

– Папа уехал! – плакала Агаша. – Взял и уехал! И даже нам не сказал!

– Никуда я не уехал, Бусинка, – шагнул к ним откуда-то сбоку Трофим, перехватив у Глафиры из рук ребенка. – Что ты, маленькая, чего вдруг испугалась? – Он стал вытирать слезки с щечек ошарашенно уставившейся на него дочки."

"Глаша, отступив назад, с восхищенным удивлением рассматривала полностью одетого мужчину, не забывшего и про носки. Да что там носки: по всей видимости, он успел даже причесать пятерней растрепанные волосы и выглядел совершенно невозмутимо.

– Служба, – одними губами беззвучно произнес он, подмигнул и перенес все свое внимание на дочь: – Почему ты решила, что я уехал?

– Я пришла, а тебя нет, – объясняла Агаша, – и постелька ровная, с покрывалом вот так. – Она провела ручонкой, показывая ровную горизонтальную поверхность. – Как красиво, когда никто не спит.

– Я зашел к тете Глафире поговорить, – объяснил Разведов.

И кинул быстрый взгляд на Глашу, иронично улыбнувшуюся этому невинному объяснению.

– Ты не уедешь? – допытывалася Агаша, сурово сведя бровки.

– Уеду, ты же знаешь, у меня важная служба, Бусинка. Но не сейчас, еще побуду с вами. И уж точно не тайком, а с громкими проводами. Ты испечешь мамины колобки на мои проводы? – забалтывал он ребенка, выходя из комнаты Глаши, но успев бросить на девушку быстрый ироничный взгляд из-за плеча дочери. А Глаша послала ему воздушный поцелуй.