Как-то умудрившись, не выпуская девушку из объятий, поднять блузку с пола, Разведов начал было одевать Глафиру, но столкнулся с непреодолимым обстоятельством: половина пуговиц был выдрана с мясом.

Ну он кое-как поправил что мог, подтянул-надел на плечи, зато юбку опустил, расправил ровненько, как и была, разгладив руками складки по бокам.

– Удобная юбочка, – похвалил Разведов.

– Согласна, – кивнула Глаша – такая… Я бы сказала, способствующая внесению элемента неожиданности в отношения.

– Я тебя испугал? – напрягся Трофим.

– Почему ты насторожился? – спросила Глафира, вглядываясь в его лицо.

– Опасаюсь, что ты сбежишь или исчезнешь, – признался Разведов, нежно, осторожно, одним пальцем убирая прядку, выбившуюся из распавшегося пучка волос, с ее щеки за ухо.

– Зачем мне бежать? – удивилась Глаша.

– Потому что ты моя мечта, – понизив голос до пробирающего эротизмом шепота, признался он. – А мечты имеют обидное свойство редко становиться явью.

– Я определенно явь, – уверила его Глаша. – Я такая явная явь, которая никуда уже не денется из твоей жизни, Разведов, ты ведь понимаешь.

– Да, – согласился он все тем же эротичным полушепотом. – Оргазм у нас был… бомба. Такой… – покрутил он головой, не в состоянии передать все великолепие пережитых ощущений, – …фантастический.

– Ну вот видишь, а с мечтой оно что? С мечтой так натурально не получится, – заверила его Глаша.

– Повторим? – склонившись, прошептал он ей на ухо.

И от этого его горячего шепота горячая волна стремительно поднялась снизу вверх, ударив в голову.

Они начали целоваться, провалившись в этот поцелуй, как в пропасть без дна, и не помнили, как сумели таки добраться до ее спальни, Глафире только смутно припоминалось, что, кажется, Трофим нес ее на руках, каким-то немыслимым образом умудряясь не сшибить все на своем пути и ни на что не налететь, при этом не прерывая поцелуя.

Теперь уж совершенно бесполезная одежда полетела в разные стороны, куда-то за пределы огромной кровати.

И ласки стали жарче, откровенней, бесстыдней, а поцелуи жгучими, обжигающими, и руки переплетались с руками, а его ноги захватывали в плен ее стройные ножки, и, распалившись, они соединились вновь, пережив потрясающие ощущения, когда он ворвался в нее…

И понеслись к своей второй ослепительной вершине, подгоняя друг друга гортанными стонами, горячим шепотом, обрывочными, недоговоренными признаниями, и взорвались, достигнув апогея.

И было это как смерть и как возрождение, как остановка жизни и ее новое, яркое продление.