— И прекрасно, — отозвалась Энн, — потому что я намерена сшить себе вечернее платье. Ткани достаточно, чтобы сделать длинную юбку и пышные рукава.

— Что бы ты ни сшила из этого шелка, — сказала Майра с насмешкой, — все равно ты будешь похожа на призрак прабабушки.

— В конце концов надо же что-нибудь носить, — решила Энн, вспомнив о потертом бархатном платье, которое уже много лет служило ей обеденным костюмом и фактически давно было за пределами приличия.

Энн скроила и сшила платье и носила его, но никогда не любила. Она пыталась украсить его цветной полоской по вороту и на талии, но странным образом это придавало платью вид более уродливый и вульгарный, и оно осталось без украшений.

Собираясь уезжать на медовый месяц, она уложила в чемодан и это платье, поскольку другого не было. «Какое значение это может иметь?» — сказала себе Энн тогда. Но теперь знала, какое значение это имеет, — огромное!

Она стояла над платьем, не отрывая от него глаз, и вдруг закрыла лицо руками.

— Зачем я приехала сюда? — вслух спросила она.

И внезапно в ней поднялась волна раздражения против Джона. Он дал Майре деньги на платья, но не подумал о том, что жена может почувствовать себя униженной и пристыженной величием и роскошью этого дома. «Король и пастушка — вот что это такое», — подумала она и горько улыбнулась.

Часы на каминной полке пробили чистым серебряным звоном. Энн взглянула на них и заторопилась. Она не должна опоздать. Джон может зайти за ней в любую минуту. Интересно, о чем он думает там, по ту сторону двери?

Их совместная прогулка по саду доставила Энн удовольствие. Он показал ей озеро и пруд с кувшинками, фонтаны и цветник с лекарственными травами, разбитый еще во времена королевы Елизаветы, оранжереи и огород. Красота всего увиденного поражала, вызывала благоговение, очень близкое к тому чувству, от которого захватывает дух, как было и при осмотре дома. Однако прогулка по саду принесла Энн больше наслаждения: здесь она не ощущала, что ей предназначено играть какую-то роль. Она была просто зрителем, который любуется тем, что ему показывают. Но как только они вернулись в дом, Энн ощутила силу его власти, его давление, и осознала, что отныне это фон, на котором ей предстоит изображать жену Джона.

Наедине с собой в спальне она почувствовала внезапную, почти невыносимую потребность в отце. Весь день она старалась отогнать мысли о нем, боясь надломиться, но сейчас они захлестнули ее: мысли о том, что она осталась без него, об одиночестве, о том, что она совершенно потерялась без его советов и его любви.

— О папа, папа! — вырвалось из самого сердца девушки.