— Мы не можем отступать от традиций, не так ли?

— Кажется, ты делаешь это вполне успешно, — вмешалась Вивьен. — Невесты Мелтонов всегда венчались в фате из брюссельских кружев и прабабушкиной диадеме, за исключением тех случаев, когда они по каким-то странным причинам убегали из дома, или других.

— Данный случай относится к категории других. — Джон подхватил под руку Энн, нерешительно стоявшую рядом с ним. — Пошли, Энн, проинспектируем Королевскую спальню. А диадему прабабушки ты наденешь на первый же придворный бал. Мы им покажем!

Он вел ее по полированному паркету, и Энн чувствовала, как две пары глаз, безмолвно провожавшие их, впились в ее спину, пока дверь за ними не закрылась. Когда они пересекали холл и поднимались по лестнице, все еще держась рядом, Энн молчала. Джон открыл дверь на широкую площадку, и она взглянула на его лицо: ей показалось, что подбородок Джона стал более квадратным, чем обычно, а губы сжались в твердую линию.

Они вошли в комнату, очень большую и величественную, со стенами, затянутыми блекло-голубой парчой. Царила в комнате резная золоченая кровать. Четыре стойки с султанами из страусовых перьев на концах поддерживали балдахин из парчи в тон стенам, а на покрывале был вышит королевский герб.

— Шесть королев Англии прославились тем, что спали в этой кровати в разное время, — сказал Джон, но в этот момент Энн повернулась к нему; он увидел ее лицо и замолчал.

— Мы совершили ужасную ошибку, — быстро сказала Энн. — Ты не должен был привозить меня сюда. Ты не должен был жениться на мне. Ты расстроил свою мать, и совершенно очевидно, что она невзлюбила меня.

Джон с минуту не отвечал, потом вздохнул.

— Послушай, Энн, — наконец сказал он. — Я очень сожалею, но я предвидел все это. Моя мать очень сильная женщина. Я ее единственный сын, и, боюсь, она чувствует себя задетой моей женитьбой, которую она не одобрила и о которой даже ничего не знала.

— Тогда зачем ты это сделал? — спросила Энн. — Я не думала об этом, не понимала, что ты делаешь. Не знаю почему, но я вообразила, что твоя мать инвалид. Видимо, я должна была расспросить тебя подробнее. Вместо этого я думала о себе и своей семье.

Джон подошел к камину, положил руку на мраморную полку и встал, глядя на решетку.

— Я не могу объяснить тебе, Энн, — сказал он, — или нет, я не хочу говорить того, что может прозвучать как обвинение. Я не хочу облекать это в слова. Но неужели ты не попытаешься понять? Ведь я просил тебя дать мне… общение.

Энн почувствовала, как ее гнев растворяется от его слов. Он рос в ней, как прилив, — гнев на то, в какое положение он ее поставил, гнев на собственную глупость, на собственную стеснительность.