Вся его спесь, вся его аристократическая самоуверенность испарились без следа, оставив после себя только пустоту и раздавленное, уничтоженное самолюбие. Он открывал и закрывал рот, как рыба, но слова не шли.

Решетов подошёл ко мне. Он смотрел на меня с нескрываемым шоком, смешанным с глубоким профессиональным уважением.

— Это было… — он с трудом подыскивал слова. — Это было блестяще, Пирогов. Просто блестяще. Признаю своё поражение. Аддисонический криз — такая редкость…

— Редкость для тех, кто не умеет смотреть, доктор, — бросил я небольшую ядовитую шпильку. — Её бронзовая гиперпигментация буквально кричала о диагнозе. Нужно было просто увидеть, а не слепо следовать протоколам.

Решетов кивнул и пожал мою руку.

— Поздравляю, Пирогов, — сказал он. — Вы не просто выиграли дуэль. Вы сегодня преподали всем нам, и мне в том числе, урок настоящей, думающей диагностики. Михаил, — он повернулся к проигравшему, — жду вас в своём кабинете. Немедленно. Нам нужно очень серьёзно обсудить ваше… дальнейшее будущее.

Волконский, как пришибленный, побрёл к выходу. У самых дверей он обернулся и посмотрел на меня взглядом, полным чистой, дистиллированной ненависти. Победителя не судят. Я ответил ему спокойным, холодным взглядом. Да пребудет с тобой Тьма!

Толпа начала расходиться, возбуждённо обсуждая увиденное. Многие подходили, чтобы поздравить, пожать руку. Я принимал поздравления с вежливой, чуть усталой улыбкой, но все мои мысли были уже далеко.

Дуэль выиграна. Репутация укреплена. Враг повержен и, скорее всего, будет изгнан. И самое главное — сегодня я снова спас жизнь. Сосуд отозвался мощным, горячим приливом, наполняясь драгоценной, концентрированной Живой.

Я заглянул в свой расширенный Сосуд. Сейчас он был заполнен на четверть. Пятьдесят три процента, если быть точным.

Ординаторская гудела, как растревоженный улей. Собрались все: Сомов, Варя, Оля и даже Костик.

Но это был не гул профессионального обсуждения или врачебного консилиума. Это был шум биржи в момент закрытия торгов. Возбуждённый гул людей, только что сорвавших куш.

Я вошёл в комнату и оказался в эпицентре праздника. Формально — моего. По сути же — праздника денег. Они отмечали не мою победу над редкой, почти неуловимой болезнью, а свою собственную — победу их ставок.

Забавно. Жадность — куда более сильный объединяющий фактор, чем профессиональная солидарность.

— А вот и он! Виновник торжества и финансового благополучия! — голос Фёдора перекрыл общий гул, когда он буквально ворвался в ординаторскую,

Он не просто вошёл, он как вихрь взобрался на свободный стул, а с него — на стол, оказавшись на импровизированной сцене. В одной руке он держал потрёпанный список, в другой — толстую пачку хрустящих купюр, которой он обмахивался, как веером.