— А причина, господа, проста и изящна в своей редкости. Надпочечники этой женщины перестали работать. Полностью. Они не вырабатывают жизненно важные гормоны — альдостерон, который удерживает натрий в организме, и, самое главное, кортизол, который поддерживает сосудистый тонус и уровень глюкозы в стрессовых ситуациях.

Я повернулся к замершей аудитории.

— Низкий натрий, высокий калий, сосудистый коллапс и нулевой кортизол — это не сепсис, господа. Это — острая надпочечниковая недостаточность. Классический, как из учебника, аддисонический криз. А та «грязная», бронзовая кожа, которую вы все проигнорировали, сочтя её просто «плохим цветом лица» — это патогномоничная, то есть характерная только для этой болезни, гиперпигментация. Признак хронической надпочечниковой недостаточности, которая сегодня, на фоне какого-то стресса, перешла в острую, смертельную фазу.

Я положил маркер и посмотрел прямо на Волконского, который стоял белый как стена.

— Ей не нужны ваши антибиотики и диализ, Михаил. Ей нужна одна-единственная, дешёвая, как аспирин, ампула гидрокортизона. Введите ей сто миллиграммов внутривенно, струйно. И через пятнадцать минут она откроет глаза. Через час сможет говорить. А через сутки будет абсолютно здорова. Это всё.

В смотровой стояла мёртвая тишина. Даже Нюхль, дремавший невидимым на подоконнике, теперь сидел, внимательно наблюдая за этой развязкой. Волконский был уничтожен. Публично. Профессионально. И окончательно.

Он долго молчал, его взгляд был прикован к цифрам на экране. Затем он медленно, очень медленно повернулся к медсестре.

— Вводите гидрокортизон, — его голос был тихим, но твёрдым. — Сто миллиграммов. Внутривенно. Немедленно.

Медсестра бросилась выполнять приказ. Все взгляды — мой, Волконского, Решетова, толпы за дверью — были прикованы к монитору, на котором продолжали гореть удручающие цифры.

Минута. Две. Пять… Ничего.

Я видел, как на лице Волконского начала зарождаться злорадная, торжествующая ухмылка.

И тут… цифры дрогнули.

Они поползли вверх. Медленно, неуверенно, но вверх. Семьдесят на пятьдесят… Восемьдесят на пятьдесят пять… Девяносто на шестьдесят…

На десятой минуте веки пациентки дрогнули. На двенадцатой она открыла глаза. На пятнадцатой сфокусировала взгляд на белом потолке и прошептала своё первое, осмысленное слово:

И в этот момент толпа за дверью взорвалась. Это были не просто аплодисменты. Это был рёв. Кто-то свистел, кто-то кричал «Браво!»

Фёдор, растолкав всех, ворвался в кабинет и, подхватив меня, принялся трясти за плечи.

— Ты сделал это! Свят, ты чёртов гений! Мы богаты! Я куплю себе новый телефон!

Я посмотрел через плечо Фёдора на Волконского.

Он стоял бледный, как полотно.